Во дворе под работу двигателя БМП состоялся неприятный разговор, о котором Истомин догадывался и ожидал со дня на день.
– Разреши мне первого числа с механиками и наводчиками на позициях остаться, – простонал боец, глядя в глаза Олегу.
– С какого перепугу? – удивился Истомин.
– Да что-то сердечко у меня барахлит, брат, – заявил контрактник.
– И как ты медкомиссию прошёл, друг ты мой сердечный? – спросил Истомин, почуяв неладное. – Больше тебя ничего не беспокоит?
– Беспокоит, – резво подхватил воин и стал стягивать с ноги сапог.
– Слушай меня, сачок, – нахмурил брови Истомин, – решил бабло срубить и пороху не понюхать? В моё отделение с завтрашнего дня и на зачистке в авангарде пойдёшь! Если ещё что заболит, так ты застрелись лучше. Водку жрать горазд, а воевать кишка тонка? Ещё раз пожалуешься – доложу ротному.
Филимонов взглянул на Истомина обиженно и вернулся в расположение. К вечеру состоялся очередной смотр. Нашу роту снова посетил замполит полка, воодушевив солдат своей пламенной речью.
– Ты хочешь сказать, что в первый раз тебе не страшно было гранату кидать? – возмущался Витя Любимов.
– Нет, не страшно, – сказал Фомин, передавая бойцу наполовину выкуренную сигарету «Ява».
– Да не ври ты мне, – не верил Любимый, – когда я в учебке впервые боевую швырнул, я так в штаны наложил, что гранатой учебный макет снёс, а уж потом взрыв прогремел.
– Нет, ну я волновался, конечно, – сознался Сергей, – но не до такой ведь степени, чтобы после броска в портки нагадить.
Ребята дружно засмеялись. Долго смотрели на то, как Булат заваривает чай. Фомин порезал хлеб и тонко настругал сало. Толстые ладони Любимого беззвучно били о рукоять штык-ножа, открывая консервы.