Чернокнижники

Едва не полетел с лестницы кубарем, но как-то удержался — и, собрав все силы, закусив губу, трусцой прямо-таки погнал князя по коридору.

В одном месте дорогу им заступила кучка опамятовавшейся дворни, кто кочергой вооружен, кто каминными щипцами. Подняв ставший невероятно тяжелым пистолет, Савельев дважды выстрелил в потолок над их головами, и, когда они испуганно присели, прохрипел:

— Тайная канцелярия! Всех на дыбу вздерну! Разбегайся!

Вот эти слова подействовали даже сильнее выстрелов — лакеи сломя голову кинулись врассыпную.

Для пущей острастки Савельев хотел шарахнуть в третий раз — но боек сухо щелкнул. Ни единого патрона, стало быть… Но кто об этом знает, кроме него?

Никаких мыслей в голове не было — он просто-напросто, ведомый звериным чутьем, стремился прочь из дома, гоня перед собой князя, боясь потерять сознание. Едва удерживал фолиант, едва удерживал пистолет, порой в глазах туманилось…

И все же он доковылял до парадной двери.

Распахнул ее князь, у самого Савельева уже не хватило бы сил. Оставляя за собой кровавый след, он вышел, все сильнее шатаясь, на крыльцо. В глаза ударила ослепительная белизна снега. Холода, вот удивительно, совсем не чувствовалось — его и так давно уже трясло от озноба, вызванного нешуточной потерей крови.

Стоявший в шаге от него князь оглянулся, осведомился не без ядовитости:

— Какие будут приказания?

— Стоять, скотина, и не дергаться… — прохрипел Савельев.

Не было у входа, разумеется, никакой «кареты». Блестевший в солнечных лучах снег, широкая наезженная колея, тянувшаяся в сторону Москвы, добротные крестьянские избы неподалеку. Посреди улицы стояла кучка людей, таращась на них, на особняк — у него-то пистолет был с глушителем, но пальбу остальных крестьяне не могли не слышать. Ага, не только в пальбе дело — среди мужиков вертится лакей, без парика, в одной ливрее, хватая их за руки, что-то возбужденно тараторит…

Унылая картина, если подумать.

Он все более слабел — и видел, как князь, уже не скрываясь, пялится на него со злобной надеждой. Слабость заливала тело, перед глазами вновь начало туманиться, шум в ушах как-то незаметно для него стал складываться в связную мелодию, «Пляску смерти» Генделя:

Гроб на лафет! Он ушел в лихой поход…Гроб на лафет! Пушка медленно ползет…Гроб на лафет! Все мы ляжем тут костьми.