Словно очнувшись от оцепенения, мужики с воплями разбегались в совершеннейшей панике — кто-то кинулся в дом, кто-то, ошалевши, пытался перелезть через забор в двух шагах от распахнутой калитки, один и вовсе, потеряв всякое соображение, кинулся со всех ног по колее, в сторону Москвы, да так и мчался, пока не исчез за поворотом… «Черти» вереницей проносились мимо, один за другим исчезая в распахнутой парадной двери. Из-за угла выбегали все новые и новые, их набралось уже, пожалуй, не менее двух взводов полного состава.
— Доктора, живо! Где доктор? Как вы, поручик?
— Могло… быть… хуже… — четким голосом выговорил Савельев, делая шаг навстречу другому «черту», тащившему здоровенный докторский саквояж.
И теперь только позволил себе провалиться в беспамятство.
ЭПИЛОГ
Маевский вошел беззаботной кавалерийской походочкой, приблизился к постели, внимательно осмотрел Савельева, покачал головой, присвистнул:
— Впечатляет… Ты, Аркашенька, как две капли воды на египетскую мумию похож…
— Сам вижу, — сказал поручик.
Действительно, так оно и было: открытыми для обозрения и невредимыми остались только голова и левая рука — а все остальное почти сплошь покрыто повязками. Его штопали, как ветхий сюртук: зашили не только подранное плечо, но и многочисленные глубокие порезы от когтей. Однако никакого такого особого вреда раны не принесли: в самом деле, бывает и хуже… Заживет, как на собаке, правой рукой уже можно осторожно шевелить, не ощущая боли, а остальное так, зудит и ноет…
Осмотрев единственную капельницу — из которой только-только пошли в кровь разные полезные препараты — Маевский сказал с натуральной, не наигранной бодростью:
— Дешево отделались, сударь мой.
— Ага.
— Ну и как? — серьезно спросил Маевский.
— Слезы были, — досадливо морщась, ответил поручик.
— Офицерская жена, должна понимать…
— Да все она понимает, — сказал Савельев. — Рыданий, слава богу, не было. Но слезы были.
— Женщины, — пожал плечами Маевский. — Чтобы уж совсем без слез, у них не получается.