Перешел дорогу, то и дело пытаясь поднять воротник, которого у меня не было. Дождь уже закончился, от земли и асфальта поднимался холод.
Я знал тут все улочки, все дворики, каждый закоулок.
Наискось, через забор, мимо котельной, вон за тем зданием знакомый флигелек. В зарослях еле заметная надпись:…лечебница… №…
Она ждала у окна, будто знала, что приду, образуюсь из пустоты.
Я взмахнул рукой, отгоняя сизую дымку от своего лба, чтоб узнала.
…ненакрашенное мое!.. милое мое лицо, смотри на меня…
…милое мое ненакрашенное, в халате, с белой шеей…
Она приблизила бледные губы к стеклу, сказала что-то.
Второй этаж, разве я услышу.
Приблизила и выдохнула на стекло, но дыхания у нее не осталось, и на стекле ничего не отразилось.
— Что ты говоришь? — крикнул я, задрав голову.
— Кто-нибудь пришел да и убил бы нас всех, — повторила она внятно.
Тихие глаза ее смотрели на меня.
Внизу, на первом этаже, за дверьми, что-то загремело.
Я напугался и побежал, посекундно оглядываясь.
На улицах было совсем мало людей, и все взрослые, все торопливые, все неприветливые.
Перебежал дорогу на неположенный цвет, забыл, как он называется, что-то на «ый», заблудился в новом, огромном и грязном подземном переходе, несколько раз выходил куда-то совсем не туда, на какие-то бессмысленные площадки ровно посреди трассы.
Потом оказался на пустой железнодорожной платформе. Появился бродяга, огромный, хромоногий, разросшийся в разные стороны бородой, волосами, весь в какой-то разнообразной ветоши.
Следом выбежали из-под земли подростки, почти дети, кажется, пятеро. Распинывая пустые пивные банки, хохоча и повизгивая, они словно охотились на бродягу.
Хромая, он торопился по платформе в какое-то ему одному ведомое убежище, но его быстро нагнали, окружили. Подпрыгивая и радуясь, дразнили его.
Бродяга взмахивал руками, крутил огромной, в колтунах и грязных косицах, башкой, выкрикивал иногда неразборчивые строгие слова, и всё пятился, пятился к краю платформы.
Показалась электричка, свистнула всем ожидающим ее.
Платформа твердо задрожала.
Подростки хлопали в ладоши и вскрикивали всё злее, подходя к бродяге ближе и ближе.
Он стоял на самом краю, разведя в стороны огромные, как оглобли, руки и шевеля большими губами.
Электричка еще раз засвиристела, требовательно и напуганно.
— Эй! — крикнул я. — Сюда!
Я поднял руку, показал недоросткам сжатый кулак — словно то, что у меня там есть, нужно им.