Ты дралась, принцесса. А Алиса лишь слабо сопротивлялась и плакала. Белова всегда будет нуждаться в защите, а тебя, родная, придется караулить. Вот в чем разница.
– Меня не надо караулить, – вздернула подбородок, вскипая не хуже электрического чайника.
– А я хочу. И, значит, буду тебя караулить. Может ты считаешь это обязанностью, а вот я – удовольствием.
– Они такие милые, – услышала довольную Людмилу.
***
Спать я ушла рано. Во-первых, безумно устала, во-вторых, приняла обезболивающее, так как к вечеру немного разболелась голова, и хотелось поваляться.
Людмила зашла примерно через час с сияющим видом:
– Ты не представляешь, как я счастлива.
– Я тоже, – призналась, позволив себя обнять, – но все время боюсь, как бы что-нибудь не помешало.
– Ничего не случится, милая. Демид этого не допустит, – Гадарова легонько коснулась моих волос, заправляя их за ухо. – Вы с ним всегда были так близки, и я надеялась, что между вами всё произойдет совершенно естественно.
Естественно, Людмила была пристрастна, но и я не настолько идеальна, чтобы бросаться ее разубеждать. Потому просто расслабилась и грелась в лучах заботы и доброты, которыми она так охотно делилась.
Что могло быть прекраснее, чем ощущать себя членом большой и дружной семьи Гадаровых?!
Я о таком не знала.
– Сань, – обеспокоенный голос Людмилы вернул меня из грез в свою спальню. – Демид настаивает, чтобы я поторопилась с приготовлениями к свадьбе. Только не понимаю, к чему такая спешка? Вы так давно знакомы. Он мог бы быть и более терпелив. И ты, моя хорошая, уж постарайся больше не ввязываться ни в какие драки, чтобы тебе не наставили синяков к свадьбе, а то этот еще не прошел.
– Я постараюсь, – прикусила губу, чтобы не захохотать в голос, и честно кивнула будущей свекрови.
Когда же осталась одна, откинувшись на подушки, стала со смехом припоминать: когда же это я чудила и участвовала в потасовках?
И что удивительно, таких случаев в памяти не всплывало.
До эпизода с преступниками, когда я дала отпор одному из них, мне и драться-то не приходилось. Но, тем не менее, все почему-то единогласно считали меня кем-то вроде предводителя разбойников.