Меха, да парча, да жемчуга, и все такое потешное! Ты уж разбери, душенька, будет время.
— Сашенька Александровна, — Груня оглянулась и придвинулась ближе, — а вы заметили, что Михаил Алексеевич странно одевается?
— Что ты говоришь? — не поняла Саша.
— Кафтан у него слишком широк, не в талию, — начала загибать пальцы Груня, — пуговицы старомодные, обшлага на рукавах больно высоки, каблуков не носит, а стало быть, и трость не надобна. И он говорит: поди закажи сани на Нижней улице, а ведь на Нижней улице лет десять модные лавки!
— Ну не следит человек за модами…
— Да как же так можно-то, Саша Александровна!
Грунино негодование было даже смешно.
Саша уже собиралась остудить ее — до нарядов ли скорбному вдовцу, — но тут с кухни пришла, отдуваясь, Марфа Марьяновна, грузно рухнула на стул.
— Блины печет, — доложила она, — отогнал Семеновича от печи и шпарит так, будто всю жизнь с поварешкой.
— Михаил Алексеевич ругается? — не поверила Саша. — А казался таким степенным.
Груня, подорвавшись, бросилась вон — чтобы самой увидеть происходящее.
— Ну хоть позавтракаем как люди, — заключила Саша. — Изабеллу Наумовну разве разбудить?
Сразу после завтрака (ох, как давно Саша не отведывала столь воздушных и вкусных блинов) Михаил Алексеевич и Шишкин уехали в губернский город по соседству, чтобы договориться о строительных материалах.
Шишкин задумал небывалое: конюшни из камня.
— И как я папе объясню такую прихоть? — задумалась Саша.
— Я ему сам отпишу, что это вовсе не прихоть, — успокоил ее Михаил Алексеевич.
На том и порешили.
Груня и Изабелла Наумовна затеяли возню с бабушкиными нарядами, а Саша побродила по дому и спросила себя: что за нужда привела ее сюда?
Она задумала разведение лошадей, лишь бы выкинуть из головы лекаря, а теперь ее одолели сомнения. А вдруг ерунда выйдет, отец будет подтрунивать еще лет десять!
Может, взять Мелехова да и прокатиться верхом? Но здесь у них были только упряжные, а от них никакого удовольствия.
"Душа требовала каких-то приятных свершений, но музицировать Саша не любила, художественным талантом была обделена, от книг у нее зубы сводило, а к шпаге она обещала более не прикасаться.
Помаявшись, она решила хотя бы прогуляться, снова надела душегрейку, обмоталась шалями и выскочила на улицу. Да так и замерла, с интересом прислушиваясь к цокоту копыт.