Главное, нос по ветру держать.
– Ну, ты мужик, Фурман. Давай за тебя!
Юра недовольно глянул на Косого. Этот уже в дупель уелся – и без того косые глаза вообще, казалось, местами поменялись, и язык еле ворочается. Как бы на руках домой тащить не пришлось. Впрочем, не для того Фурман восемь лет мотал, чтобы со всякой пьянью нянчиться. Сам доползет. Отоспится под столом и доползет.
– Я тебе не мужик, понял! Я блатной, понял? В авторитете!
Фурман хорошо помнил, как его гоняли на «малолетке». Одна только прописка чего стоила! Со второго яруса вниз головой сигать пришлось, с завязанными глазами.
– Ну, извини, если обидел, – в тяжелом пьяном раздумье медленно почесал у себя за ухом Косой.
– Меня нельзя обидеть, понял! Меня можно только оскорбить... А-а!
Не в том состоянии был сейчас Косой, чтобы вникать в толкования. Совсем никакой. И Горемыка тоже лыка не вязал. Смотрел на Фурмана, как верблюд в зеркало, – глаза таращил, но ничего не соображал.
"И Косой, и Горемыка – чужаки в этом кабаке. Музыка их не волнует, бабы не греют, им бы нажраться в лежку, вот и все счастье. Грузчиками они работают на железнодорожной станции; утром опохмеляются, вечером бухают, а в перерывах пашут и спят. В этом вся их жизнь, к другому они даже не стремятся. Фурман восемь лет за колючкой провел, и то выглядит сейчас лучше, чем они. Зеленые джинсы, кожаная куртка – неважно, что из кусочков сшитая, затертая; главное, смотрится он в ней круто.