И просил сделать их погорячее.
– Кто? – спросила я, сглотнув. – Ты знаешь, кто должен это сделать?
– Не могу сказать, – покачал головой Влад. – Просто знай, что есть человек, который готов на многое. Странно, да, как чужое счастье делает кого-то глубоко несчастным? – спросил он отчего-то, хотел было добавить что-то еще, но замолчал."
"Я сидела, словно громом пораженная. Вспомнилось вдруг, что от Бабы-Яги, той самой, которая против, пару недель назад приходило еще одно письмо, в котором она говорила, что я должна оставить Антона в покое.
«Во избежание неприятных инцидентов» – гласило письмо.
Но я просто забыла обо всем этом. Разрешила себе не думать о недоброжелателях. Глупая.
Влад встал, и я встала следом за ним, крепко сжимая высокую деревянную спинку лавочки.
Мы смотрели друг на друга. Я – испуганно, он – спокойно.
– Спасибо, – хрипло поблагодарила я, – за то, что сказал. Спасибо.
И замолчала, не зная, что еще сказать.
– Не думай, – вдруг произнес Влад, – что я добрый.
– Ничего не думаю, – проговорила я.
– Я проделывал вещи и хуже. Просто, – он посмотрел мне прямо в глаза, не замечая в полутьме, как расширяются мои зрачки, – ты слишком хороша для такой грязи. Я не смогу.
И я поняла вдруг, что этот заказ получил не кто-то другой, не тот противный брюнет, на которого думала я, а он сам.
Он должен был напоить меня и уложить в постель, а после – сфотографировать. И получить за это деньги.
Мне стало страшно, как будто бы Влад мог накинуться на меня прямо здесь, чтобы привести в действие свой коварный план.
– Тогда спасибо за то, – сказала я дрожащим голосом, сильнее сжимая спинку стула, – что не стал делать этого. Я не забуду.
Он улыбнулся, взял вдруг бокал, вылил его содержимое в черную землю и направился к дому по мощеной дорожке, вдоль которой летом росли цветы, а сейчас стояли пустые пока еще клумбы. А я стояла и смотрела ему вслед, потерянная и не знающая, что делать.
Пройдя несколько шагов, Влад вдруг все же остановился.
– Я вот это все – продал, – сказал он совершенно спокойно, но в этом его спокойствии крылось нечто большее, чем он хотел показать. Облегчение. – А вот тут, – его указательный палец остановился напротив груди, чуть левее солнечного сплетения, – еще осталось. Знаешь, не хочу продавать до конца. Пусть останется что-то мое. Это не из-за тебя, нет, – произнес он. – Это…
И замолчал. Не стал говорить.