– В виде личного одолжения не называй меня «дорогой». Мой начальник любит употреблять слово «коллега».
– Хорошо, коллега, не знаю, как начать.
– Не начинай, – снова перебил Гуров. – Если можешь молчать, всегда надо молчать.
– И молчать не могу. Я не хочу, чтобы ты плохо о нас думал. Я никого не оправдываю, я просто хочу, чтобы ты понял.
– Я понимаю, жизнь сложна, и его кто-то на чем-то взял за горло. – Гуров не назвал имени, не смог произнести. – Предатели во все времена пытались оправдаться, но оставались предателями.
– Выслушай меня.
– Зачем?
– Хочу, чтобы ты понял и стал добрым.
– Я добрый.
– Нет, коллега. Ты не добрый. И я тебе это говорю безотносительно к происшедшему.
– Что понимать? Я все знаю. Кроме меня, только один человек держал в руках все нити дела, и он их все перерубил. Меня не интересует, как заставили Отари Антадзе стать предателем. Он предал тебя, меня, людей, дело, которому служил. Во все времена любовь оправдывала все, но Андрей Бульба – предатель, и никакая страсть к паненке его не оправдала.
Гуров сел и посмотрел на следователя с неприязнью.
– И если бы ты, человек, все пытающийся понять, начал в следствии крутить и путать, я бы обратился в Прокуратуру СССР и посадил бы в тюрьму и тебя. Да, я недобрый.
– Плохо. Причем плохо в первую очередь для тебя. – Следователь посмотрел на часы. – Ты можешь несколько минут меня не перебивать?
– Мне нужен билет на первый утренний рейс, – Гуров снова лег.
– Ты, наверное, любишь футбол, – начал следователь, – и не удивляешься, что люди гоняют мяч ногами, хотя схватить его руками удобнее. Ты понимаешь, люди договорились, и руками мяч не трогают. Тебя это не удивляет и не раздражает, ты даже с интересом смотришь, как у них порой ловко получается. Человек может привыкнуть к самому несуразному, даже преступному, если он знает, что таковы правила, люди так договорились.