Ты пойми, мне уже все равно — приказывал ты им это или нет. Просто убирайся отсюда и продолжай держаться от нас подальше. Как ты все это время и делал с успехом. Ты отношение свое ко мне и к мальчишке моему показал еще там, в том заброшенном лагере. И более чем наглядно. Хватит. Больше не хочу. И близко к моей семье не подходи! Я дала слово, что никогда и никому не расскажу о том, что сделал со мной Дима Шарыгин. Надо сказать, твои парни тогда действовали ловко, убеждая меня в этом. Те документики на одного их моих старших сыновей, которого с наркотиками в Гарварде прихватили, у себя хранишь? Или они в сейфе у этого твоего Георгия Федоровича?
По мере того, как высказываю все наболевшее, завожусь все больше.
— Надь! Я ничего не понимаю.
— Ну да! Спектакль «А царь-то и не знает» в разгаре?
— Какой еще, черт побери, спектакль?
Внезапно садится и утыкает в ладони лицо. Надо сказать, вид у него не очень. Больной откровенно у него вид. Лицо исхудало так, что кожа скулы обтянула… Ну и фиг с ним! Не интересно мне Сашино состояние и его причины тоже! Мне бы Даньку успокоить. Сажусь к незваному гостю спиной, спускаю с плеча бретельку и вкладываю открывшийся сосок мальчику в ротик.
В комнате тут же становится тихо. Данька у меня покушать не дурак. Сосет, старается, даже ручкой грудь поджимает, чтобы молочко бодрее давала. Таращит на меня свои голубые глазенки. Папины, блин. Я-то кареглазая… Поднимаю голову, когда на нас с Данькой падает тень.
— Я же сказала — убирайся.
— Надь. Я, раз уж так получилось, хотел бы объясниться.
— А не пробовал для этого просто поднять трубку и набрать несколько цифр?
Отводит взгляд от моей груди и ребенка. И меня сразу отпускает. Словно он этим своим взглядом как-то держал меня, что ли?
— Пробовал. Не получилось. Не знал, что тебе сказать.
Качаю головой.
— Спросил бы, как сына зовут, например.
— Это я и так знаю.
— Вот как?
— Надь. Я не понял, что ты там такое говорила про твоего старшего ребенка, про наркотики. Не ерничай.