Боль он мне тогда причинил колоссальную… Теперь-то понятно — небось, уже тогда Гошу подозревал, но все равно… Я снова отворачиваюсь к плите, снова прячусь. Внезапно его руки обнимают меня.
— Тогда прости меня, Надь! За все.
— Так уверен, что люблю?
— Да. То есть нет. То есть… Надь, иди к черту. Не умею я на эти бабские темы говорить — люблю, не люблю. Я за вас с Данькой жизнь отдам, а ты со своими глупостями…
— Уже отдал. У меня на глазах. Седых волос мне сколько прибавил!
— Нету у тебя никаких седых волос, не ври.
Вырываюсь из его объятий. Вздыхает и вновь отходит в сторону.
— Так зачем был нужен этот спектакль?
— Из-за покушений на меня. Кто-то очень хотел меня убить, а кто именно, никак не удавалось вычислить. Про Наташу я в этом смысле и не думал. Был уверен, что все пропавшие и погибшие женщины — Нина, Оля, потом Таня, Маша и Юлька — дело рук Димы.
— Они все… Ты любил их?
— Нину — очень. Ушел бы к ней, если бы… Если бы сумел ее сберечь. Оля… С Олей мне просто легко было.
— Я знаю. Можешь не продолжать.
Молчит. Потом:
— Спасибо. Мне было бы трудно говорить об этом… — повисает пауза, а потом продолжает уже другим, куда более деловитым тоном. — Что только не предпринимали, чтобы Димку под контролем держать, а он все равно раз за разом ускользал. Скольким я людям жизнь сломал, увольняя с волчьим билетом.
— Но ведь меня-то совершенно точно Дима похитил…
Пожимает плечами:
— Если даже совершенно нормальному человеку постоянно вдалбливать в голову, что он убийца, он и то поверит.