Тем пристанищем, углом, в который можно забиться и зализать раны…
Пока было лето (а развелась я в августе) — вокруг было людно. Из-за неожиданно близких (я-то привыкла не к шести соткам, а к тридцати!) и, главное, прозрачных, сетчатых заборов доносились голоса детей и бабушек, которые звали их то на обед, то на ужин. В выходные дачи наполнялись запахом дымка и жарящихся шашлыков — навестить бабушек и дедушек, а главное пристроенных под их крыло детей приезжали замученные трудовыми буднями родители.
Сад требовал ухода, бурьян ростом выше меня страшил. Но я его все-таки победила. Хоть и почти ухайдакала свежекупленный триммер. И заодно свою спину. Думала никогда не разогнусь, но ничего. Поболело и прошло. Зато физиономия из сине-зеленой превратилась в загорелую…
Адвокатша, с которой я встречалась для того, чтобы подписать какие-то еще недоподписанные бумаги, с изумлением сообщила мне, что я прекрасно выгляжу. Это ее изумление было настолько неуместным и даже оскорбительным, что я даже развеселилась.
— Сорок пять — баба ягодка опять!
Наша некогда общая квартира все никак не продавалась. Риэлтерша ворчала, что Игорь просит за нее слишком много. Дачи стали пустеть. Сначала уехали бабушки с внуками постарше — им пора было отправляться в школу. Потом отбыли те, у кого домики оказались не готовы к холодам. Потом выпал первый снег и съехали даже те, кто имел печь…
Я осталась одна.
Любка негодовала и раз за разом обзывала меня идиоткой.
А потом ко мне стал приходить пес. Первый раз перепугал меня до смерти. Открыла дверь на улицу, чтобы сходить за дровами, а там — морда. Здоровенная, лохматая. Одно ухо торчком, другое висючее.