Трое стреноживали их, а ещё парочка накидывали поверх крупов толстые стёганые попоны. Не бог весть какая защита от стрел, но всё лучше, чем ничего. Стучали деревянные молотки, гремели натягиваемые между повозками цепи, звучали отрывистые крики команд. И сквозь весь этот гвалт продирался тонкий, чуть приглушенный вой, перемежаемый сдавленными всхлипами.
Выл торгаш. Он свернулся калачиком прямо в грязи возле одной из повозок, прикрыв руками лицо. Между пальцами сочилось несколько тонких струек крови.
— Это где он так? — поинтересовался я у Торквиля, спрыгивая с коня. Десятник, на рукаве которого красовалась красная лента, взял Гневко под узцы и бросил на торгаша короткий взгляд."
"— Это то? — равнодушно поинтересовался он, — Да начал бегать по лагерю и истерить, мол мы все умрём, нам всем п***ец, мол Алерайцы вообще звери и никого в живых не оставят, бегите, спасайтесь, пока ещё можете. Пришлось нам с ребятами его немножко успокоить. Пару раз в глаз, один раз — в зубы и ещё разок под рёбра, чтоб не голосил на весь лагерь.
— Правильно сделали, — кивнул я, поправляя съехавшие ножны, — Затащите его куда-нибудь под телегу, чтоб во время схватки этого обмудка стрелами не посекло, — затем повернулся к лагерю и крикнул, — Остальным, слушать меня!
Через несколько секунд гвалт почти сошёл на нет. Разве что несколько молотков продолжали стучать, приколачивая последние щиты в зазоры между повозками.
— Значит так, мужики. Многие из вас уже наслышаны, чем занимаются эти упыри с юга, — я выдержал паузу, приковывая к себе всё их внимание, — Так вот большая часть из этих россказней — правда. Мы только что убедились в этом сами. Эти ублюдки даже не звери. Они — хуже чем звери. Пощады от них ждать не стоит. Кто обосрётся и драпанёт — сдохнет. Кто попытается сдаться — того ждёт участь гораздо хуже смерти. Но это не значит, что их нужно бояться.