Ногти обломала до мяса о тот ствол дерева, как и, кажется, содрала всю кожу на спине. Об остальном я старалась не думать, просто заблокировав в себе все воспоминания. Просто не думать. Так, наверное, будет легче.
Ноги не держали, — даже на четвереньках стоять, — и то не могла. Подкашивались колени.
Убедившись, что рвать больше просто нечем, еле доползла обратно, на те самые мешки, — проснулись таки инстинкты, на автомате просто. Понимая, что не доползти до них не могу, — повалюсь на ледяной камень, и воспаление легких назавтра убьет меня, — смешно бы думать, что здесь кто-то будет со мной возиться.
Обхватив себя руками, свернулась на мешках в комочек, — точно так же, как и в детдоме, в те страшные ночи, когда у директора были гости.
Только теперь, увы, тот самый кошмар, обошедший меня еще в детстве, и до сих пор иногда возвращающийся в страшных снах, догнал меня наяву.
Нет. Не думать. Просто не нужно об этом думать.
Закрываю глаза, понимая, что никак не могу унять колотящей меня дрожи. И просто начинаю вспоминать. Все считалочки — нелепые, дурацкие, которые когда-то знала, имена и фамилии одногруппников, всех соседей в поселке с номерами домов, в которых они живут. Все, что угодно, чтобы забить, переключить мозги, отвлечь себя от этой жуткой реальности и еще более жуткой неизвестности. Чтобы не видеть картины его ужасного лица прямо возле моего.
Очнулась, когда почувствовала, как меня хлещут по щекам."
"Первые ощущения, — вода, льющаяся по лицу, блаженство, наконец-то утолившее мои пересохшие губы. Раскрыла рот, и начала жадно, судорожно глотать. Лучше бы холодная, а то и так жар по всему телу, — но и это уже спасение.
Еще не понимая, где я… Еще не понимая…
Распахнула глаза, — и снова ужас пронзил меня, будто острой спицей, насквозь.
Он…
Еще, кажется, огромнее, чем мне показалось вначале, еще ужаснее… Держит меня под струями воды.
И снова глаза эти — черные, страшные. И плечи, под кожей мышцами бугрятся, перекатываясь, как будто кожу сейчас на нем порвут. И вены, туго, напряженно оплетающие огромные руки, перед которыми я, — словно букашка, и… О, нет. Тот ужас, что раздирал меня, впиваясь, без остановки, без жалости.