Нужные слова нашлись в последний момент, и теперь я с картонкой в руках — пришлось пожертвовать обувной коробкой — стою на разделительной полосе проезжей части центрального столичного проспекта.
Когда загорается красный свет, я прохожу вдоль вереницы машин со стороны водителей и подношу картонку к окну.
Кто-то удивленно рассматривает сначала картонку, потом меня. Кто-то зло выдает короткое ругательство и отворачивается. Хоть мне не слышно через поднятое стекло и шум незаглушенного двигателя, я понимаю по губам, что он ругается.
Но все равно до обозначенной суммы еще очень далеко, я уже начинаю волноваться, что ничего у меня с заданием не выйдет. Светофор меняет свет на зеленый, «мой» поток начинает движение, и становится страшно.
Хоть я и стою на «островке безопасности», от несущихся мимо машин внутри все холодеет и сжимается. Искренне жалею тех, кто целыми днями попрошайничает вот на таких перекрестках. Я бы так не смогла.
Лучше об этом не думать.
О Топольском, к примеру.
При одном воспоминании о Никите холод внутри сменяется горячей волной. Как же мы целовались с ним! Я сама к нему потянулась, когда услышала, что он не сын Топольского.
Никита рассказал, как нашел обрывок письма, который его дед — получается, приемный — писал своему зятю, Андрею Топольскому. И где сказано, что Никита им неродной.
Я даже не дослушала, обняла и прижалась губами к его губам. Пришлось на носочки вставать, чтобы дотянуться, Никита выше меня на полголовы.
Он моментально включился. Мы больше не танцевали, мы целовались как одуревшие. Никита первый одумался, в любой момент мог кто-то войти и нас увидеть.
— Маша, пойдем в машину, — сипло прошептал он над ухом, и я еле нашла силы, чтобы кивнуть.
Я села рядом с ним на переднее сиденье. Он всю дорогу держал меня за руку, а второй вел машину. Остановился подальше от дома под деревьями, чтобы не было видно, и мы снова целовались.
— Пойдем назад, — прошептал он, сжимая мои колени. Я отчаянно мотнула головой, потому что мне очень хотелось пересесть на заднее сиденье. Позволить ему…
Но нет. Внутри звенели звоночки, и я из последних сил сопротивлялась. Сама даже не знаю, почему. Я очень боялась, что Никита рассердится, но он понял. Только поцелуи стали продолжительнее и глубже. Мы чуть не задыхались оба.