Степан Григорьевич поднял бровь:
– Предложение?
– И мобу понятно, что вы собираетесь что-то предложить. – Я скупо улыбнулся ему. – Хочешь сажать – сажай, не говори. А вы тут беседы со мной беседуете.
Он покачал головой.
– Буров, ты не романтик. Я хорошо тебя изучил. Адреналинщик, в своем роде – экстремал, любитель приключений – да. Но не романтик. Наоборот: деловой человек. Почти что бизнесмен. Но без всякого прикрытия в реальности. Нет у тебя ни больших друзей, ни влиятельных деловых партнеров. А дело против тебя железное.
– Тогда восемь, – сказал я.
– Восемь? Ты к себе добр! Десятку, хотя скорее – двенадцать, если обоснуем, что твои действия привели к серьезным психическим травмам пострадавших. А обосновать сможем: девчонка из Дома Боли в психушку попала, так ее папаша зачморил после того, как из-за ее длинного языка ты лишил его кровавых самоцветов.
– Но денег моих вы не получите.
– Ты про те семьсот тысяч евро, которые у тебя в оффшоре на Каймановых островах? Отчего же, может, и получим. Хотя простого способа изъять эти незаконно нажитые средства у нас нет. Годы понадобятся, чтобы с офшорным банком сладить. А бриллианты, которые в том же банке в ячейке лежат, изъять будет еще труднее. Но сейчас я о другом, Буров. Не помогут тебе эти деньги.
– Это все лирика, вы к делу давайте.
– Да нет, проза это, а не лирика, суровая проза жизни. Конец тебе, Буров, уясни это хорошенько. Хотя срок твой можно скостить до пяти лет – минимум, от которого никуда. Но ГДЕ тебе светят эти пять лет – очень отдельный вопрос. И решение этого вопроса действительно будет следующим шагом нашей беседы.
Я открыл было рот, но он еще не закончил:
– Но только я тебя прошу, Буров, не начинай гарантии требовать.