И неизвестно еще, кто активней…
Река, такая теплая, такая живая, поддерживает наш ритм, она сама притягивает нас друг к другу, сплетая в один организм, она сама плавно ведет мою руку по груди Тима, все ниже и ниже. Я не смотрю, куда. Я и без того это знаю.
Тим не мешает, глядит в мои безумные глаза, тяжело дышит, гладит по лицу, по щекам, шее… И его тяжелые пальцы на коже — благо, хочется подставляться, чтоб еще больше касался…
Он уже напряженный внизу, горячий такой.
Я знаю, что делать.
Ванька, сдавленно матерно рыча, перехватывает меня под грудью, прижимает к себе сильнее бедрами, проникая все глубже и резче. Тяжелые удары его тела чуть-чуть компенсируются волнами реки. И моими ответными движениями. Это так хорошо, бог мой! Это так сладко!
И то, что мы делаем что-то запретное, неправильное, вообще не тормозит! Только сильнее заводит.
Тим дышит все тяжелее, сам подается ко мне навстречу, заставляя ускорять ритм движений кисти, и неожиданно наклоняется и резко коротко кусает за губу.
Я кончаю опять, пытаюсь закрыть глаза, чтоб пережить этот катарсис в темноте, немного ослабить, но Тим не пускает.
Держит за подбородок и смотрит в лицо.
Я так и переживаю судороги оргазма, глядя в его темные глаза."
"Ванька матерится глухо, кончая, затихает. И через мгновение моего измученного плеча касаются утешающе его мягкие губы.
Он словно просит прощения за грубость. За боль.
И у меня нет сил хоть как-то отвечать и даже осознавать дикость этого поведения.
Они только что поимели меня вдвоем прямо в реке.
Нашей реке, в которой мы бессчетное количество раз плескались детьми.
Что еще у меня в глубине души есть светлого?
Может, сразу им сказать?
Чтоб это осквернили, сожгли своей похотью и отпустили уже меня.
Позволили вернуться к своей пустой, похожей на мыльный пузырь, жизни, к своему выстраданному образу холодной стервы. Теперь уже окончательно. Бесповоротно.
Пусть уже выдерут из сердца ту глупую девочку, что еще не до конца умерла внутри, хотя я искренне думала обратное, и отпустят меня.