Подтаскивает ручками поближе тяжелый мешок, но я не обращаю внимания на его шуршание по полу.
Я рассматриваю ее."
"Она похожа на одну из кукол Сильвер или Кимберли. Девочка с золотистыми волосами и блестящими голубыми глазами, нахмурившись, смотрит на меня.
У нее молочно-белая кожа и румянец на щеках.
Разве куклы Сильвер и Кимберли превращаются в людей, которые могут прийти и что-то притащить с собой?
Она машет рукой перед моим лицом, две морщинки между ее бровями становятся глубже.
– Ты меня слышишь?
– Ты что, настоящая? – Голос звучит глухо, словно я говорю из другой комнаты.
Я прикасался к ней вчера. Хватал ее за руку и умолял помочь, но может быть, мне это просто привиделось.
Возможно, я становлюсь как мама, когда она не может заснуть.
А может быть, та женщина в красном снова пришла меня пытать.
– Ну конечно, настоящая, дурачок, – смеется она, обнажив дырочку от выпавшего зуба.
Так, у кукол Сильвер и Кимберли не выпадают молочные зубы.
Она достает мешочек поменьше и разворачивает скатерть. Мне в нос ударяет запах хлеба и «Мармайта»[1].
– Вот, принесла тебе…
Выхватываю у нее кусок хлеба прежде, чем девочка успевает закончить предложение.
Если бы отец видел, как я ем, он бы наорал на меня за неподобающие манеры. Я набиваю рот и проглатываю куски не жуя.
– Прости. Это все, что удалось найти так поздно на кухне.
Девочка осторожно приближается ко мне. Я отворачиваюсь, словно голодная собака, защищающая свой кусок мяса.
Она укрывает меня чем-то теплым и пушистым:
– Тут холодно.
Я пялюсь на нее, не переставая жевать. Кашляю и давлюсь куском хлеба.
Она шарит рукой в волшебном мешке и достает бутылку воды. Выхватываю ее и залпом наполовину опустошаю.
Прохладная жидкость смягчает пересохшее горло подобно меду. Скучаю по сэндвичам с медом, которые когда-то делала мне Марго.
Снова пожираю хлеб. Только в конце начинаю чувствовать вкус «Мармайта».
Кожи касается что-то теплое. Прекращаю жевать и снова изумленно смотрю на девчонку.
Она протирает мне лицо смоченной в воде мягкой хлопчатобумажной салфеткой, и чем дольше это делает, тем грустнее становится.
Она распутывает пальцами мои волосы, скользит салфеткой по запястью, и мне приходится есть одной рукой.
По ее щеке катится большая слеза. Глотаю последний кусок хлеба и замираю.
Почему она плачет? Что я сделал не так? Это потому что я сказал ей, что она ненастоящая?
– Я понял: ты настоящая. – Мой голос немного смягчился. – Не реви.