Тело юноши дрожало, а из груди рвались всхлипы и стоны - он привык к боли, привык к грубости и жестокости, но не к ненависти, с которой тот постоянно смотрел на него и уничтожал день за днём, раз за разом. Тёмные круги перед глазами вспыхивали алым, прожигая глаза. Комната наполнилась запахом крови и сирени - в камине явно были благовония, запах жёг губы и глаза, горло. Элерион терпеть не мог этот запах за его пленительность и яркость, за его удушающую сладость, за его прелестную нежность, за его сходство с ним прежним.
- Ты забудешь обо всем, сволочь, забудешь обо всём и будешь преданным служкой, будешь бездумной куклой, ублюдок, - шипел Джинджер, вновь и вновь врываясь в податливое тело эльфа и впиваясь пальцами в его волосы, с ухмылкой глядя на его боль, на его дрожащее тело, хранящее на себе следы от прошлых побоев. Но оно не теряло соблазнительности, словно сама Венера заглаживала его шрамы, исцеляла раны, заглаживала наросты на костях и возвращала ему прежнюю прелесть и соблазнительность, что ещё больше бесило вампира.
Он прогибался в спине, не обращая внимания на боль и на страх, на унижение - сейчас существовали только прикосновения мужчины, его голос, надломившийся от удовольствия и злости, его грубые руки, способные помимо боли дарить безумное удовольствие, забирая разум и душу, сжимая сердце шёлковыми нитями. Его губы, касающиеся шеи, зубы, царапающие кожу и едва не разрывающие её, туго натянутую, на шее. Дыхание Джинджера обжигало кожу головы, он зарывался носом в золотые кудри эльфа и не мог не наслаждаться им, не терзать его столь влекущее тело.
Зарычав от мыслей, Джинджер прокусил кожу на шее юноши, заставляя его вновь закричать, принимаясь мелкими глотками пить его пряную кровь, отданную на пике блаженства и боли.