Вынул его из ловушки, выходил, и парень даже смог нормально жить, Эрик рассказывал о том, как мальчишка визжал и брызгал слюной всякий раз, когда происходила перевязка, потому что ему было якобы очень и очень больно. И мужчина всё удивлялся, что я переношу такое без единого писка и, по его словам, даже в самые неприятные моменты лицо моё остаётся непробиваемо-спокойным. Наверное, после всего того, что мне устроил Джинджер, пытаясь вытащить Павшего и призвать его “на тёмную сторону”, я как-то притерпелся к боли.
Почему-то мне казалось, что, даже если мне вдруг рассекут плечо мечом, я это не сразу замечу, да и вряд ли замечу вообще. Сам того не зная, мой брат закалил меня, как закаляют сталь, сделал из меня нечто вроде непробиваемого воина, берсеркера, который пойдёт в бой без всякой брони и будет биться до последней капли крови, не замечая своих ранений. Примерно так же я бежал от них, не замечая ран на собственном теле, которые теперь оставили белёсые шрамы."
"Я всегда особенно нежно относился к таким вещам.
Для меня это было памятью - следом, снимком, подобием фотографии, но более ясным, более глубоким и невероятно… приятным? Теперь же я и сам был украшен этими жестокими рисунками, чувствовал их красоту, хотя другие бы обязательно покрутили бы мне у виска пальцем, назвав психом - не иначе. Ведь какой нормальный человек будет любить то, что будет напоминать ему о боли, которую он перенёс? Наверное, я и в самом деле странный, в самом деле сильно изменился. За сколько? Три месяца? Четыре? Нет, дело идёт к зиме, к холоду и пурге, к страху и ненависти.
Они были близко. И, пусть до сих пор не дали о себе знать, наверняка бродили где-то рядом, выискивая, вынюхивая.
- Ты бормотал что-то о том, что не допустишь очередной крови, Льюис, - произнёс мужчина, вырвав меня из приятных и не очень мыслей, напомнив о себе и о том, что я, вообще-то, мог выдать свою страшную тайну. Насколько я понял из слов Виктора и Морнемира, Павший - не самая лучшая участь для кого бы то ни было.
Да и вообще, одержимость не есть хорошо. - И кому-то отказывал. Минуты три твердил “нет”, отбивался. Похоже, даже сломал Максимилиану пару пальцев.
- Извините, - я склонил голову, чуть прикрыл болящие глаза. - Я причиняю вам слишком много неудобств. Как только я смогу ходить, я уйду. И деньги верну, которые вы на меня потратили.
Долгий, внимательный взгляд Эрика был слишком пристальным, слишком понимающим. Просто слишком. Он не был особенно красивым мужчиной.
