В самом деле, над сложенным из плоских камней очагом стояла чугунная рама с цепью и крюком. Я думала, это было устроено, чтобы кипятить белье или варить какую-нибудь мешанку для скота, но, похоже, не только.
Вдвоем с Герасимом мы подвесили на крюках котлы, наполненные сотами и водой, развели очаг. Вот теперь можно и к письмам вернуться на час-полтора. Впрочем, нет. Сперва мне нужно порасспросить кое о чем Марью Алексеевну.
4"
"Генеральша нашлась в кладовой. Вместе с девочками. Акулька скрючилась над листом бумаги на сундуке у окна.
— Пиши. Сундук, окованный медью.
Я вгляделась в зеленые накладки на старом дереве. Может, и правда медь.
— Внутри… — Она брезгливо, двумя пальцами подняла… нечто. Во все стороны разлетелись белые бабочки. — Внутри одежда, побитая молью. Вынести на улицу, нетронутое вырезать и прокалить на солнце, потом лоскуты употребить по необходимости. Остальное закопать в саду под деревьями.
Девушка захлопнула крышку и передвинула сундук к стене у входа, где уже громоздились с полдюжины разнообразных — от здоровенных до маленьких.
— А, Глашенька! — приветствовала меня генеральша. — Я подумала, что тебе некогда в кладовой роспись сделать, прости за самоуправство.
— Не за что прощать, и я очень вам благодарна, — откликнулась я. Снова оглядела гору разномастных сундуков у одной стены и аккуратные пирамиды у другой. — Это уже рассортированное?
— Да, вот тут — хорошее.
— Это, пожалуй, не только тетушкина заслуга, — задумчиво проговорила я.
— Не только. Прости, милая, но батюшке твоему, кроме своих пчелок, ни до чего дела не было.
— Сколько⁈ — ахнула я.
Пятнадцать тысяч! Пять лет, пусть скромной, жизни в столице!
Карточный долг должен быть выплачен сразу же или в ближайшие дни — иначе молодому человеку никто руки не подаст. Вряд ли у… семнадцатилетнего, получается, оболтуса было столько собственных денег.