Даже сунуть одного из нас в тот отвратительный отвар, который намешал из всякой гадости. — Он глянул на Глю с плохо скрытой досадой. — Но Ффлевддур Пламенный не злопамятен.
— Когда я был великаном, — продолжал Глю, не обращая внимания на слова барда, — никто не смел оскорблять меня и тем более тащить за уши на борт паршивой лодчонки! Я не хотел приезжать сюда. А после того, что случилось сегодня, у меня и вовсе нет желания оставаться здесь. — Глю скривил рот, — Даллбен скоро узнает, что я ни мгновения не намерен здесь оставаться!
— Конечно, узнает, — примирительно ответил Тарен.
Бормоча что-то о грубиянах и невеждах, Глю скреб пальцами по дну кастрюли и хмуро почмокивал. Никто больше не вымолвил ни слова. Молча все стали устраиваться на ночлег.
Огонь в очаге догорел, и угли рассыпались пеплом. Ночной ветер взыгрывал и подвывал за стенами хижины. Тарен улегся, подложив руки под голову. Сегодня утром, вернувшись домой и увидев Эйлонви, он уже решился было сказать ей всё и, невзирая на неясности своего рождения, на разницу в их положении, смело попросить выйти за него замуж.
Тарена разбудила чья-то рука, теребившая его за плечо. Это была Эйлонви.
— Гвидион пришел в себя, — сказала она, — он хочет говорить с нами.
В комнате Даллбена принц Гвидион полулежал на кровати. Черты лица его обострились. Он был бледен, но, казалось, больше от гнева, чем от боли.