Почему-то казалось, начни я ее ласково утешать, гладить по голове и соболезновать, Надя будет реветь до нового года.
Притащила я подругу в ванную, раздела догола, затолкала под душ, включила холодную воду на полную мощность и стала поливать. Надя корчилась-извивалась, как многочленистый спрут, и верещала. Хотя спруты, конечно, не верещат.
«Бедные пьяницы», – подумала я. Но экзекуцию над подругой не прекратила, пока икота не прошла и выбиваемая зубами дробь не стала особенно мелкой.
Ведь я собиралась выслушать душераздирающую историю страшного поругания, в котором почему-то не участвовали ни тело, ни душа моей подруги! Но когда Надя рассказала, из-за чего сыр-бор, я поняла, что коньяк был напрасен.
– Дура! – воскликнула я.
– Трусы, – тихо и скорбно пояснила Надя.
– Что-что? – не поняла я.
– На мне были ужасные трусы!
– Привет! Ты что, ходишь в драных трусах?
– Нет. Обыкновенные, белые, хлопковые. КАК У ДОЯРКИ! – Тут Надя (второе дыхание!) снова принялась плакать, повторяя, как заведенная: – Как у доярки, как у доярки…
Указательным пальцем одной руки я строго погрозила Наде, а пальцем другой руки показала в сторону ванной: – Снова окачу, если будешь рыдать.
Надежда втянула носом слезы и вредным голосом напомнила:
– Ты сама говорила!
– Что говорила?
– Что женщина всегда должна быть одета так, чтобы не стыдно было под трамвай попасть… Перед работниками морга не стыдно, когда они раздевать станут. А тут! Хуже морга!"
"Ну, виновата! Водится такое за мной – любовь к хлесткой фразе, к афоризму, красному словцу. Наболтаю, потом сама вспомнить не могу.
Раз виновата, то исправлюсь! Как могу, выправлю личную жизнь моей подружки.