— Вы по-русски не понимаете, что ли? Мест нет!
— Я понимаю по-русски. Может, в частном секторе можно остановиться хоть на одну ночь?
— Останавливайтесь где хотите! Это не мое дело! Только за нарушение паспортного режима будете отвечать.
Миха кипятился — он реагировал на несправедливость страстно, даже физиологически — чувствовал, как стучит кровь в висках, руки сжимаются сами собой в кулаки:"
"— Сволочи, какие сволочи, — шепнул Эдику. — Ты понимаешь, что происходит? Это же выселенная татарская семья… — Всего несколько дней тому назад подруги Марии Степановны рассказывали о майском событии сорок четвертого года, и эти сведения еще не улеглись, еще горело чувство мировой несправедливости.
— Лишнего шума не производи, — шепнул Эдик. — Что-нибудь придумаем!
Орденоносный татарин увязывал неторопливо паспорта в шелковую тряпочку, аккуратно укладывал на дно внутреннего кармана.
— Пойдемте-ка отсюда поскорее.
Тот понимающе кивнул, и все они двинулись к двери, к улице, наружу, где уже дочерна стемнело, и темнота казалась успокоительной и неопасной в отличие от мерзости казенного, хоть и освещенного электричеством места.
Администраторша Наташа Хлопенко уже крутила телефонный диск, соединяясь с милицией: такая уж у нее была обязанность — сообщать о приехавших в Бахчисарай татарах.
Семь человек вышли из гостиницы, и татарин безмолвно возглавил этот исход.
— Пошли, я знаю место, где на ночь укроемся.
— Пошли, пошли, — отозвался Эдик.
Хотя было уже вполне темно, татарин шел уверенно на запад, немного в гору.
Километра два пути — и они вышли к древнему татарскому кладбищу.
Руины небольшого мавзолея были скорее уютны, чем опасны. А может быть, доверие татарина к этому месту было столь велико, что передавалось ребятам. Сели на склоне, даже не сели, а возлегли — уклон был такой удобный, как плавное изголовье.