Женя упиралась локтями в бортик ходунков. Она могла и самостоятельно сделать несколько шагов, но в ходунках все-таки чувствовала себя увереннее.
Хава была необыкновенно молчалива, так что Женя сама задала ей вопрос:
— Ну, и что ты там изучала?
— Язык и Тору, — сдержанно ответила Хава.
— Ну и как? Научили?
— Трудно, — ответила Хава. — Чем больше ответов, тем больше вопросов.
Деревья кончались на уровне пятого этажа, с балкона видны были только мелко-кудрявые макушки двух ясеней, и земля под ними едва просвечивала. Бросаться вниз Жене больше не хотелось…
— Я, Женя, решила с учебой покончить. Кажется, я вообще не с того места начала. Хочется все бросить и начать жить заново…
— Это я могу понять, — согласилась Женя.
Потом они выпили чаю. Потом Хава усадила Женю в кресло, налила в таз теплой воды, поставила в него Женины тощие ноги. Остригла ногти, потерла пятки пемзой. Нашла старую бритву и побрила редкие длинные волосы на голенях. Вытерла, намазала кремом. Все молча.
Потом, не поднимая головы, сказала очень спокойно:
— Столько пены внутри. Но немного освобождаюсь: всю жизнь страдала, что Костя тебя любил… Он ведь тебя так и не разлюбил…
— Какие глупости… Это все было в позапрошлой жизни.
— Благодарю Тебя, Царь живой и сущий, за то, что по милости Своей ты возвратил мне душу мою… Это утренняя молитва, Женя. На иврите очень красиво, — и Хава проговорила гортанную длинную фразу.
Надо сказать Сереже, чтобы принес эти две рукописи. А то принял сам к печати, а редактуру сделать толковую не сможет, — подумала Женя. — И Сашку надо попросить, чтоб купил Кириллу новые штаны. Синие и черные. Две пары. И ответить на письмо… И записать, наконец, дела в книжку…"