Гораздо внятнее…
Они расстались полтора года тому назад в Вене, куда Стеклов приезжал на ее концерт. Теперь, по дороге к дому, в который были приглашены, продолжили разговор с места, где он в Вене прервался.
Открыла Мария.
Дежурный поцелуй в воздух.
— Добрый вечер. Анна заболела. Я уложила ее внизу. Раздевайтесь, пожалуйста, здесь и проходите сразу наверх. Я скоро к вам поднимусь.
Как всегда, суховата и несколько отстраненна. Ну да, ребенок болен, есть причина для озабоченности.
Ключицы выпирают из выреза синего платья.
— Погода ужасная?
— Худшая из возможного. Ветер, холод и сырость, — отозвался Стеклов.
— Меня в этом году такая погода везде догоняет — мой гастрольный план, кажется, совпал с каким-то циклоном. В Милане, в Афинах, потом в Стокгольме и в Рио — я всюду застаю дождь со снегом. С середины ноября.
Хозяин услышал их голоса и вышел навстречу. Лестница наверх была довольно узкая, и он стоял у дверей, улыбаясь.
Поднялись. Саня бросил взгляд на стол — там лежала раскрытая римская антология. Совпали, как часто бывает. У Сани дома был раскрыт Овидий.
— Давайте, давайте сюда. Вот видите, Лизавета, еще разок довелось встретиться.
Поцеловались.
— Я уже двадцать лет слышу от вас эту фразу. Вы это говорите, чтобы я больше ценила наши встречи? Я и так ценю.
— Нет, это я так даю понять, что других двадцати лет у нас нет, — молниеносно отозвался хозяин.
В руках он держал незажженную сигарету, закурил сразу после поцелуя.
— Вы не бросили курить?
— Нет, сигареты я не брошу. Подождем немного, скоро они меня сами бросят!
— Вы же собирались! — жалостным голосом старой тетушки. — Сокращаете последние двадцать лет!
Хозяин засмеялся:
— Лиза, я их сокращаю с того конца, а не с этого. Может, оно и неплохо! К тому же эти годы дареные.
— Дареные?
— Останься я в отечестве, давно бы помер от нищеты, нервотрепки и скверного медицинского обслуживания.
Саня отвернулся и смотрел в тяжелую штору, как в окно.
«Да, а я и при хорошем скоро отдам концы», — подумал Саня.
Он знал наверняка, что его-то болезнь, уже восемь лет сидящая в его крови, неизлечима.
На столе картонки из китайского ресторана. Навынос. Дверь приоткрылась. Из полумрака, как проявляющаяся фотография, возникла Мария:
— Анна капризничает, хочет, чтоб Саня зашел к ней перед сном.
— Можно? — Саня встал.
— Да, да, — кивнула Мария.
— Я тоже спущусь, — сказал хозяин дома.