Машура приходила к нему по меньшей мере раз в неделю. С ней приятно было поболтать о том о сем. Иногда она могла и какое-нибудь хозяйственное поручение выполнить. Но обыкновенно Евгений Николаевич ее не загружал, предпочитал наемный труд — была Екатерина Алексеевна, вполне еще крепкая старуха, шофер Костя, да и Валерий Михайлович, преданнейший друг и ассистент, всегда готов был удружить."
"Машура занималась журналистикой, второй год как закончила университет и страшно была увлечена всем на свете — то писала про какого-то шамана, то ехала в полуживой научный городок военного направления и делала репортаж о великом прошлом и скорбном настоящем его жителей, а то вдруг ее послали в командировку на остров Бали от какой-то туристической фирмы, чтоб она написала, как там славно отдыхать… И Машура рассказывала обо всем деду, а он слушал ее с удовольствием и понимал, что права она была, добиваясь этой никчемной профессии, а он, Евгений Николаевич, был не прав, заявляя, что глупей занятия не придумать.
И разговор с приемной своей внучкой повел Евгений Николаевич очень жесткий, так и сказал начистоту: старое свое завещание отменяю — пока ты с Антоном не разведешься, ни на что не рассчитывай.
И тут Евгений Николаевич получил от Машки такой отлуп, какого в жизни не имел, — маленькая эта жучка посмотрела на него Эммочкиными серо-зелеными глазами, подняла левую бровь, как бабушка, бывало, делала, и сказала ему спокойненько:
— Дед, а не сошел ли ты с ума? Уж не думаешь ли ты, что я из-за твоего старого дивана разведусь с любимым человеком? Из-за ложечек серебряных? Да?
И она захохотала звонко и совершенно естественно, и это было так оскорбительно, так обидно Евгению Николаевичу — никто так его не унижал.
— Тебе решать.
Она вскочила, подергала его за уши, ткнула кулачком в живот, но теперь у него не было охоты к шуткам.
— Ты подумай, как бы тебе не прогадать, — хмуро пригрозил он ей и сразу же почувствовал, что не то сказал.