Иногда, по вдохновению, они совершали хозяйственный подвиг: убирали квартиру или варили обед и каждый раз ожидали не то похвалы, не то ордена… Лиля всякий раз благодарила, тихо радовалась и сообщала Жене:
— Ирочка сварила постный борщ! Такой вкусный!
— Да что ты говоришь? Неужели сварила? — свирепела Женя.
А Лиля кротко улыбалась и оправдывалась:
— Женечка, не сердись, я ведь сама во всем виновата. После Сережиной смерти я же была как безумная. И баловала их безумно… Что теперь с них спрашивать?
Лиля говорила теперь негромким голосом, медленно.
— Я слишком много бегала, Женечка. Вот Господь и велел мне посидеть и подумать о своем поведении. Я и думаю теперь.
И была она тихая-претихая, и старая, и седая, и глаз она больше не красила — утратила мастерство, — и слезы иногда подтекали из поблекших глаз, но это не имело никакого значения… Женя, уходя, бросала на себя взгляд в зеркало — она была еще хоть куда, больше сорока пяти не давали, — и бежала вниз по лестнице, некогда было ждать лифта, дел было невпроворот — длинный список…
2
Книжка была не записная, а деловая — черная, без всякой игривости, и формата достаточно большого, немного до А4 не дотягивала.
С первым столбцом все обстояло относительно благополучно — Женя полгода как обзавелась помощником Сережей, молодой парень, моложе Гришки. Здорово много ему платила, но, как оказалось, не зря: постепенно он принял на себя все типографские дела и частично дистрибьюторские. Продохнула…
По части «Д» обстояло хуже: старая машина барахлила всю последнюю неделю и ясно было, что пора ее либо отправить к механику, либо вовсе продать… Окончательно сломалась стиральная машина, надо было вызвать мастера и потерять целый день.