Осознавал Вей Ши и то, что она добра, просто и доброта эта ее плебейская, и жалость вызывали раздражение. Он даже вспомнил ее имя — Ка-ро-ли-на. Слишком длинно, грубо, тяжеловесно. Не то, что имена дев его родины, похожие на пение соловья или флейты.
Но альбом он просматривал. А иногда и сам брался за грифель и выводил на чистых страницах то цветок жасмина, то ветку вишневого дерева со зрелыми плодами. Он тоже любил рисовать. К сожалению, редко когда у него оставались на это силы.
Старика Амфата, тощего, с обезьяньим смуглым лицом и хитрой улыбкой, принесли в храмовый двор на следующее утро после того, как Вей Ши прогнал настырную девчонку.
— Владыка Четерии сказал принести старика в храм и найти тебя, — проговорил он почтительно. — Владыка приказал передать свои слова: ""У старого Амфата отказали ноги. Он был хорошим воином, а сейчас одинок и благочестив. Днем будешь носить его в храм на обед и обратно, а после по его просьбе туда, куда он пожелает, пока не сядет солнце"".
Вей Ши выдохнул вскипевший в крови гнев, посмотрел на слугу, на вертящего головой по сторонам деда — шея у него была оливковая, как все тело, цыплячья, седые космы неопрятно лежали на плечах, — и ровно сказал:
— Я выполню волю Владыки.
С тех пор он и служил ишаком для крикливого старого кочевника. Пол-Тафии выходило на улицу посмотреть, как голосящего боевые песни соседа несет на закорках молодой послушник с такой прямой спиной, что удивительно было, как не падает с нее дед Амфат.
— Феби (старика) эфенби (юноша) несет, — кричали дети радостно и бежали рядом. Потом Вей Ши видел, что они стали играть в него — кто, мол, больше друзей унесет и дальше с ними на спине уйдет.
Вей Ши приходил под палящим полуденным солнцем, спускался в домик старика, помогал одеваться и нес в храм. Там Амфат в ожидании обеда сидел на лавке, выстругивал из деревяшек какие-то дудочки и свистульки и оживленно болтал со всеми — с такими же стариками, как он, с прихожанами, монахами, послушниками.