Обед ей приносили – хотя, конечно, и не такой, как тот, что у вас в корзинке, – его нос зашевелился, учуяв запах пирожков Кирстен. – Да и не нужно бы, ваше высочество, чтобы ваше имя связывали с именем этой Лотты. Нерландцы сейчас в гневе, и если вы попробуете за нее заступиться, то они могут сказать что-то дурное и про вас.
Но я продолжала настаивать, и он, неодобрительно покачав головой, всё-таки открыл дверь и сам, взяв в руки фонарь, отправился проводить меня до камеры Лотты. Он ничуть не солгал, когда говорил, что в темнице было холодно и сыро – даже под толстой шерстяной накидкой меня пробрала дрожь, а когда намокли мои кожаные сапожки, то замерзли и ноги.
Впрочем, к чести Ульсена, девушку разместили в камере, которая находилась в той части темницы, что примыкала к хозяйственным помещениям дворца, и немного обогревалась большой печью, что выходила на расположенную за стеной дворцовую кухню.
В камере были две лавки, одна пустовала, а на другой на набитом сеном матрасе лежала Лотта. Она укуталась большим шерстяным платком и, как мне показалось, спала. Я даже остановилась, не зная, стоит ли ее будить. Но девушка, услышав наши шаги, встрепенулась, вскочила.
– Ваше высочество! Зачем вы здесь? – во взгляде ее больших темных глаз смешались испуг и надежда.
Но, увы, мне пока нечем было ее порадовать. Разве что пирожками, корзинку с которыми передал ей Ульсен. Начальник стражи, как я не просила, отказался впустить меня в камеру, и мне пришлось разговаривать с Лоттой через деревянные зарешеченные двери.
– Я не делала этого, ваше высочество! – Лотта даже не посмотрела на корзинку. – Я говорила это и господину Ульсену, и другим, но они мне не верят!
– Я тебе верю! – сказала я. – А возможно, верит и господин Ульсен, только должность не позволяет ему отпустить тебя до тех пор, пока настоящий преступник не будет найден.
– А они найдут его, ваше высочество? – тихо спросила она.
– Конечно, найдут! – я постаралась сказать это как можно более уверенно, но поняла, что девушка не поверила мне.
– А я думаю, ваше высочество, что они не станут искать никого другого, – вздохнула она. – Они просто отдадут меня нерландцам, а те увезут меня к себе и казнят прилюдно на центральной площади. Они наверняка жаждут мести и не успокоятся, пока ее не совершат.