Я дам ему ВСЁ!
— Ему всего три, — шепчу устало, приглаживая растрепавшиеся волосы.
— Какая, в Бездну разница? Думай наперёд, Эйвилин, мысли стратегически, просчитывай возможности и перспективы, ведь это и твой сын тоже! У Шанси он лишь третий претендент. Там он получит жалкие крохи, по сравнению с тем, что даст ему род Даорров. Кто станет там заниматься твоим сыном? У них и своих забот полно!
— Сейчас-то особенно, — тяну устало и уже без огонька, глядя в потолок. — Твоими стараниями.
Тиррэн раздражённо выдыхает.
— Послушай, — снова начинает он. — Всё должно было быть иначе. Я вовсе не собирался…
Внезапно он осекается и замолкает.
— Впрочем, теперь не важно. Вышло, как вышло, и исходить надо из тех обстоятельств, что есть сейчас. Кажется, я доходчиво всё тебе объяснил. Ты ведь не враг собственному сыну, не так ли, Эйвилин? Я пытаюсь договориться с тобой по-хорошему, но вообще, буду честен. Выбора у тебя нет. Если, конечно, ты хочешь видеть, как растёт твой сын. Если нет, могу предложить монастырь.
Сдавливаю до боли виски, чтобы унять пульсирующую боль в голове. Драконий Бог! Он всё просчитал!
— Я не смогу быть тебе женой, Тиррэн, — шепчу устало. — После того, что ты сделал… Никогда. Нет.
— Ты, кажется, неправильно меня поняла, Эйвилин, — в голосе дракона снова лёд. — Я не рассчитываю на брак в полном смысле этого слова. Мне есть, кого трахать, куда пойти, и ничего менять я не стану. Что насчёт нас — расценивай это как сделку во имя интересов сына и рода Даорр.
Чувствую щекой его прожигающий взгляд. Удивительно, насколько по-разному может восприниматься нами предложение о замужестве, а ведь это оно. Извращённое, неправильное, самое грустное, какое мне доводилось слышать за свою жизнь, но – оно.
Я не смотрю на Тиррэна, вся погруженная в свои мысли, но легко могу представить, как его бесит моё молчание, как играют желваки на его скулах, как от злости скрипят зубы. Вот только мне абсолютно нет дела до его эмоций и чувств сейчас.
Поднимаюсь с гостевого кресла и прохожу мимо Тиррэна к окну. Одна из портьер содрана с креплений, её край криво свисает и лежит на полу. В груди стыдливо шевелится совесть.
Пытаюсь кое-как поправить ткань, поднять её наверх и приладить, как было, но у меня ничего не выходит.
– Оставь, – бросает Тиррэн, – горничные приберут.