А они прибыль себе в карман кладут еще до того, как поедет первый паровоз по рельсам!
Он выложил на стол отчет профессора Лаврова.
— Вот, извольте поглядеть. Ученый муж, не какой-нибудь кляузник, все по науке расписал. Мосты из сырого леса, вместо щебня-песок, рельсы недовешивают, шпалы скоро превратятся в труху… Не дорога, а одно посмешище! Не дай-то бог беда случится, так на кого пенять будем? На французов? А их уж и след простынет!
Штиглиц молча листал страницы, его сухие бескровные губы были плотно сжаты, а на лбу залегла жесткая складка.
— Это серьезное обвинение, — проговорил он наконец, откладывая упор. — Но это лишь техническая экспертиза. Возможно, подрядчики допустили ошибку, возможно, имело место головотяпство… Но где доказательства злого умысла? Системного мошенничества?
Кокорев посмотрел на меня. Настал мой черед.
— Злой умысел есть, господин барон, — сказал я, доставая из своего портфеля еще одну бумагу.
Я положил письмо сенатора Глебов а по ревизии нижегородской дороги.
— Вот, — я ударил пальцем в нужный абзац, — сенатор прямо указывает, что правление общества предоставляет фиктивные отчеты о выкупе земель. По документам потрачено вчетверо больше, чем получили землевладельцы.
Штиглиц впился глазами в текст, и на каменном лице его заиграли желваки.
— А вот, — продолжал я, — обратите внимание, это касается лично вас, господин барон.
Барон, явно предчувствуя недоброе, перевел мрачный взгляд на меня.
— Так вот, — я выложил на стол еще один лист, — это официальный ответ из Владимирской Дворянской опеки, полученный новым опекуном, сенатором Глебовым. Имение не продавалось. И не может быть продано без разрешения Дворянской опеки.
Наступила мертвая тишина. Штиглиц медленно поднял голову. И, поднявшись из-за стола, начал мерить шагами комнату, потом подошел к шкафу и, достав папку, принялся ее перелистывать, после вернулся к столу и вновь перечитал письмо сенатора Глебова. Его лицо побагровело.