Вдоль стен остались стоять фрейлины, а Мария и Лютеция в сопровождении госпожи Мерон прямиком направились к длинным рядам соединенных столов, где грудами были навалены ткани, обувь, пояса, какие-то коробки, шкатулки и даже изделия из серебра и фарфора.
Торговцев в зале присутствовало всего около десятка, и сестры, не сговариваясь, под растерянным взглядом гувернантки, разошлись в разные стороны, к разным рядам. Впрочем, мадам Мерон быстро успокоилась, когда почти у нее под носом ловкий молодой парень щелкнул ключиком, открывая большой ларец.
Ткани, выложенные кусками и рулонами, поражали воображение яркостью, избыточной пестротой и сложными рисунками. Мария растерянно помяла в пальцах жесткую, почти не гнущуюся от золота парчу и поинтересовалась ценой. Купец, полноватый мужичок средних лет с ярким детским румянцем на пухлых щеках, покрытых неряшливой редкой бородкой, непрерывно кланялся и также непрерывно журчал бархатным голосом:
— С самого Востока вез, ваше королевское высочество! Даже в Парижеле не выкладывал, исключительно желая доставить вам удовольствие.
Слегка оторопевшая от такого многословия, Мария поразилась: «Одна гинея? Неужели за весь рулон ткани всего одна гинея? Да тут золотой нити вбухано на каждый квадратный сантиметр больше!».
— Я, конечно, госпожа, советовать вам не смею… а только больно уж цена кусачая.
Мария оторопело посмотрела на Эмми, заметила недовольно нахмурившегося и замолчавшего купца и, наконец, сообразила: «одна гинея — это не весь рулон! Это за какой-то кусок ткани, вроде нашего метра. Или уж скорее полметра… И вот этих самых кусков, по словам Эмми, нужно целых двадцать два или даже двадцать три!”.