Не то чтобы он специально это планировал или задался целью во что бы то ни стало совратить строптивую рыжеволосую профессоршу с пути истинного, но его первоначальные планы изменились. Теперь она его занимала, и ему было приятно, что он так поразил ее своим молодецким видом. В том, что поразил, не было никаких сомнений.
Кажется, Элеонору Яковлевну он тоже поразил, а также возможно, что он поразит еще и голодающую Оленьку. Это значительно хуже, потому что Федор Тучков отлично понимал, что отвязаться от них будет трудно.
— Кто бы мог подумать, — бормотала Элеонора Яковлевна, волоча Марину за собой, — кто бы мог подумать… А с виду и не скажешь… Верно, не скажешь, Мариночка?
Мариночка упрямо молчала. Если мамаша решила немедленно и безотлагательно пристроить дочь за Федора Тучкова Четвертого, она помогать и способствовать не станет.
— Мариночка, а вы не знаете, Федор Федорович… на машине приехал или на поезде?
— Не знаю.
— У кого бы это узнать, как вы думаете?
— Понятия не имею.
— Может, у администратора? Или у сторожа на стоянке? А?
— Я не знаю.
— Ах, ну как же так, Мариночка! Надо же, какой… приятный молодой человек!
— Разве он молодой? — спросила Марина неприятным голосом и покосилась на корзиночку. Ей было стыдно, что она съела у Элеоноры Яковлевны две малинины и теперь вроде бы чувствует себя обязанной.
— Ах, ну что вы говорите! Конечно, молодой! Доброе утро, Сереженька!"
"Сережа энергично подтягивался на турнике. Пот тек по мужественным рукам в переплетении вздутых вен, заливал римский нос и подбородок — тоже, вполне возможно, римский.
Почему-то вид потною и мужественного Сережи не доставил Марине никакого удовольствия — в отличие от Федора Тучкова, на которого она, пожалуй, могла бы смотреть до вечера, если б не Элеонора с корзиночкой и ярко выраженными матримониальными планами.
— Доброе утро! — бодро прокричал Сережа, залихватски спрыгнул с турника и тут же стал приседать, закинув на затылок руки. Быть может, отчасти римские.
— А где же Юленька? Юленька, здравствуйте!
Юленька на специальном коврике делала «березку». Перевернутое лицо было красным и сильно сплющенным от натуги.