На ее беду я знал о женщинах слишком много, чтобы тратить время на преодоление сложностей, которые они придумывают и которым потом и сами не рады.
На следующий день я стоял рядом с лавкой кондитера, в сотне метров от дома Маргариты ван Баерле, и ел десерт из вафель, молока, меда, взбитых белков, корицы. Вкус был специфический. Доедал третий. Не скажу, что мне очень понравилось, но надо ведь было как-то объяснить мое пребывание в этом месте. Ян с Моник вышли из дома, когда я решал, не перейти ли мне к лавке булочника? От сладкой пищи меня уже начало воротить.
На двери у них был маленький бронзовый молоточек на цепочке, тщательно надраенный. Каждое звено цепочки тоже блестело. Про бронзовый кружок, прибитый к двери, по которому надо было стучать, и вовсе молчу. В него можно было смотреться, как в зеркало.
Открыла служанка Энн.
— Молодой господин ушел, — поздоровавшись, сообщила она, явно не собираясь впускать меня в дом.
— Он мне не нужен, — сказал я. — Я вино принес Маргарите.
— Кто там, Энн? — послышался с лестницы, ведущей на второй этаж, голос хозяйки дома.
— Да этот, иностранец, — пробурчала служанка и отступила в сторону, давая мне зайти.
Вроде бы ничего не изменилось ни в наряде Маргариты ван Баерле, ни в прическе, ни в макияже — или я не замечал?! — но я сразу понял, что прихорошилась к моему приходу. Она не хотела, чтобы я пришел, и надеялась, что приду. Это ж столько эмоций! Воспоминаний о них на несколько лет хватит.
— Вино принес, как обещал, — сказал я, отдавая бурдюк с пятью литрами вина служанке.
Энн взяла его и понесла на кухню.
— А Ян с Моник ушли, — произнесла Маргарита ван Баерле, стараясь не встретиться со мной взглядом и таким тоном, будто не знала, что я знаю это.
Я подошел к ней и поцеловал в щеку, как обычно делают голландцы. В прошлый визит обошлось без поцелуев, но теперь я уже знакомый. Щека у нее была теплая и нежная, с сухой шелковистой кожей. Разряд был несильный. Может, потому, что мой мозг уже взорвался от аромата женщины.