Когда подъехал к детскому садику, выходить из машины не спешил. Руки не слушались, мышцы ног подрагивали, как после часовой пробежки. Если жены не окажется здесь — это все, край. Дальше обзвон больниц и… И боль, боль, боль, одна сплошная непрекращающаяся боль. Как он сможет похоронить своего ребенка? Как Аня сможет это пережить, если еще жива?
Тигран похлопал себе по щекам, на чистой силе воли выволок себя из машины, сделал пару шагов вдоль тротуара и замер. Садик находился примерно в тридцати метрах, но вдруг они показались непреодолимым расстоянием.
И казалось, только теперь, когда увидел Аню, воочию убедился, что жива, вспомнил, как надо дышать. О, как сладостен и приятен ему стал городской смог. Как божественна показалась мартовская колючая холодная погода. И как прекрасна та, за кем наблюдал, причем даже в безразмерной серой куртке.
Аня стояла, болтая с одной из женщин, повернутая к нему боком. Ни на кого вокруг не смотрела, общалась так, будто этот разговор был для нее очень важен. Пусть поговорит, Тигран подождет, он уже никуда не спешит. Заодно, может, успеет найти свое потерянное дыхание перед самой важной в жизни беседой.
А потом он увидел Лейлу.
Смешную, в новой шапке с мишкой и ярко-розовой куртке. Такую одежду он на ней раньше не видел.
Тогда Тигран сделал еще два шага, а потом опустился на корточки, пытаясь поймать взгляд Лейлы. Может быть, ему повезет и дочка хоть мельком на него взглянет.
Лейла взглянула. Замерла, изучая его глазами.
Все внутри у Тиграна оборвалось, ухнуло куда-то вниз. Глаза защипало, прямо как в детстве, когда отец ругал его за глупые слезы из-за разбитой коленки.
Он не стал звать малышку, просто развел руки в стороны, как делал это раньше. Если захочет, прибежит. А не захочет… так он и не заслужил такую замечательную дочку. Милая, добрая, любимая, бесконечно родная. Как он мог ее выгнать? Однозначно не заслужил!
Лейла замялась всего на секунду. А потом отпустила мамину руку и побежала по тротуару к Тиграну. Со всех ног понеслась.