Мы мирные люди

Вам двадцать четыре года. В вас свежи все восприятия. Вы вся, какая есть, — наша, советская, выращенная нами. Объясните мне, как вы можете не мучиться, не допытываться, как вы можете спокойно разговаривать и спокойно спать, когда на самолете, который вы вели, находился человек и он погиб, а вы вот живы?! Понимаете, как это... сложно вышло?

— Это очень жестокие слова, — взволнованным и дрогнувшим голосом произнесла Ирина. — И не думайте, что я такая овечка, что я бессловесное существо и не буду защищаться! Иц чего вы заключили, что мне безразлична гибель человека на моем самолете? Почему вы думаете, что я не мучилась, не допытывалась, думаете, что я спокойна? Я должна была погибнуть вместе с ним, с доктором Комаровым, мне была отведена та же смерть, что и ему.

Я очень много думала обо всем этом, ведь катастрофу произошла три месяца назад. Я думала эти три месяца. Я строго судила себя, и я вынесла решение суда моей совести: в гибели этого человека, как и в гибели самолета, не виновна! И тем не менее я присудила себя к жесточайшему наказанию: я приговорила себя к лишению звания летчицы. Не думайте, товарищ полковник, что мне легко это далось. Быть летчицей — это была заветная мечта моей жизни. Сколько препятствий я преодолела! Мечта осуществилась — и рухнула вместе с самолетом... Тут мог бы еще больше торжествовать заговорщик: убил советского человека и уменьшил число летчиков. Но я дала себе клятву не быть летчицей, но стать нужной и полезной на стройке. И я буду, вот увидите!

Байкалов не ожидал такого ответа.

— Ваше объяснение мне понравилось. Оно доказывает, что вы совсем не бесчувственный человек. И все-таки вы ничего не сказали о самой катастрофе. Что вы сами обо всем этом думаете?

— Я? Меня очень потрясло это событие... А тут еще сломанная нога приковала к постели, значит, еще больше времени оставалось думать... перебирать в памяти... искать причины...

Байкалов смутился: он читает ей нотации и забыл, что она тоже жертва катастрофы! В то же время он как-то сразу успокоился и смягчился.

Даже почувствовал в ней жалость и нежность. Теперь он обратил внимание на то, чего раньше совсем не замечал. Он разглядел, пока она говорила, ее лицо. Заметил, что в ней нет никакого кокетства. Брови ее чуть-чуть изгибались, светлые волосы были скромно зачесаны назад, а тяжелая коса собрана в небрежный узел. Может быть, под влиянием ее рассказа он уловил в ее чистых глазах отпечаток неразвеянной грусти и раздумья.