Не было сомнений, что Катерина вернется, — все решит и вернется, — но еще свежо помнилось ощущение одиночества, разбивающего и грозящего стать для него вечностью.
Задержал ее в объятиях подольше, ответно стиснув покрепче. Она довольно засмеялась, чуть придушенно, как будто мурлыкнула, уткнувшись носом в кашемир его серого пальто.
— Ты так рано сегодня ушел, я даже не слышала.
— Не хотел тебя будить.
Катя вздохнула, вспомнив свою утреннюю досаду, когда проснулась и обнаружила, что Димы уже нет дома.
— Пойдем.
Наконец он отпустил ее, и они, крепко взявшись за руки, пошли по набережной, — а до этого стояли, пригревшись друг к другу, придышавшись, точно восполняли за день утраченное тепло. Ярко светило вечернее солнце. Высоко в лазурном небе громоздились ватно-белые облака. Влажно блестели улицы от недавно прошедшего дождя. Воздух был влажен и наполнен свежестью.
За несколько месяцев Катя так хорошо изучила Копенгаген, что могла сама проводить экскурсии для туристов. Она привыкла к его ритму и дыханию, к его правилам, традициям и особенностям. Он немного странный, этот город. На первый взгляд — неприветливый и закрытый, меланхоличный, промокший временами от дождей, как от слез, вызывающий особенное чувство и желание заглянуть в себя.
Так, молча, вдруг предавшись внезапной задумчивости, Катя и Дима прошли мимо столиков для пикника, занятых шумной компанией: молодые люди уютно расположились с едой и настольными играми. Катю до сих пор поражала простота, с которой датчане относились ко многим вещам. Они открытые, но при этом четко выдерживающие грань личного пространства: общаются охотно и с искренней улыбкой, но в друзья не навязываются.
— Ну, иди, — посмеялся Дима, отпуская ее руку, и Катя в ответ тоже засмеялась: словно тайные мысли прочитал.
Еще одна деталь то ли датской архитектуры, то ли датской культуры, поражающая воображение: маленькие батуты, встроенные в уровень дорожки. Нет, это не развлечение для детей, как можно подумать. На этих батутиках прыгали все: взрослые, дети, школьники, студенты.