Ехали они как обычно, на привычной скорости, по привычным и знакомым кварталам. Пиджак Крапивин тоже снял, но не потому, что в салоне было слишком жарко, нет, у него взмокла спина — от ожидания.
Без стука и предупреждения вошел в палату. Катя стояла у окна, лицом к двери — оно было заплаканное, но сухое, красноватое и без слез. Она улыбалась. Ему. От этой улыбки у Димы сжалось сердце. Он тяжело опустился на ближайший стул, как будто ноги его больше не держали.
— Доктор сказал не залеживаться. Сказал, что если я буду лучше себя чувствовать и найду в себе силы ходить, то надо ходить.
Кто бы сомневался. Его Катенька такая нетерпеливая. Она точно не станет залеживаться, а нарушит все правила постельного режима.
Снова не знал, что говорить, а только протянул руку. Пронзила острая до боли мысль, что сейчас на ней должно быть свадебное платье, а не больничная сорочка.
Катя осторожно пошла навстречу и скоро взялась за его ладонь. Шагнула еще ближе, отпустила руку, стряхнула с волос капли воды, отвела их со лба.
— А чего это ты в одной рубашке бегаешь? Простудишься. Дождь же.
— Нет, тепло. Жара невозможная.
Она все улыбалась. И не ждала каких-то слов.
Минут пятнадцать до его прихода стояла у окна и смотрела на улицу. Крапал мелкий дождик. Люди ходили туда-сюда. Кто прятался под зонтом, кто втягивал голову поглубже в воротник. И только Крапивин, выскочив из машины, почти побежал по парковке в одной рубашке. Кате из окна был виден торец здания: Дима взбежал на крыльцо, прыгая через ступеньку
Глава 23
>На четвертый день Катерину выписали из больницы, на восьмой сняли швы.
Сегодня вернулся домой раньше и застал Катю в гостиной. Она сидела на диване, подтянув к себе колени и прижав маленькую подушку к лицу. Плакала.
Дима присел рядом и без слов стиснул ее трясущиеся плечи. Не глядя на него, Катя напряженно прижалась к его груди и заплакала сильнее. Наверное, не вернись он домой раньше, так и не увидел бы ее слез. Наверное, так и плакала бы она одиноко. В подушку.
Горько стало от этих мыслей.