Невыносимое одиночество

И в то же время так чудесно сознавать, что в Швеции вы все в безопасности. Очень мило с твоей стороны, что ты хочешь помочь мне в моих трудностях. Чем ближе мы друг другу, тем труднее нам разговаривать. Ты стала мне гораздо ближе, чем была раньше. Но не мы одни переживаем такое: расстояния сближают людей.

Дорогая моя супруга, как я осмелился написать все это? Возможно, именно в силу разделяющего нас расстояния. Никто из нас не испытывает никакого принуждения, никакого давления. Хочу сказать тебе, что пару недель назад я случайно услышал голос, говорящий с тем же акцентом, что и у тебя: это был, скорее всего, пленный французский солдат.

В тот миг я ощутил горячую тоску — и я был счастлив. Да, Анетта, так оно и было, я должен сказать тебе об этом, даже если тебе это безразлично.

Помнишь, я говорил, что одно-единственное письмо может все испортить? Не знаю, стоит ли мне об этом сожалеть, но я прошу тебя отнестись к тому письму с пониманием. Сожги его, забудь о нем или спрячь куда-нибудь!

Что я могу сказать о своих душевных муках? Я сам этого не понимаю.

Я всегда был одиноким и замкнутым, мне всегда было трудно общаться с окружающими. Мне казалось, что почва уходит у меня из-под ног. В материальном плане мне не на что было жаловаться, поскольку с самого моего одинокого детства все были очень расположены ко мне. Но сознание того, что я не на своем месте, всегда доставляло мне мучения. Мне нечем было заняться, некого было радовать. Я чувствовал себя таким заброшенным, таким никчемным, что это пагубно подействовало на меня. Если бы я только мог почувствовать близость, общность с кем-то!»

Читая это, Анетта слабо всхлипывала.

— О, Микаел, — шептала она.

«И это было один-единственный раз, когда я встретил моего родственника Танкреда. Несмотря на то, что мы были такие разные: он — живой и веселый, я же, как обычно, меланхоличный, мы почувствовали кровное родство. Понимаешь?

Но в последние годы в моих раздумьях появился новый элемент, наполняющий меня страхом. Я готов утонуть в чем-то неведомом мне.

У меня бывают своего рода приступы — и ты наблюдала один из них в последний вечер перед моим отъездом. Что-то готово поглотить меня, какая-то тьма, стремление к чему-то абсолютно злому. По твоим глазам я увидел, что ты боишься безумия. Мне трудно поверить, что это безумие, Анетта, но я ничего об этом не знаю. О, как безнадежно я ищу того, кто мог бы это понять! Кто не отшатнется в страхе от меня. Но мне никогда не найти такого человека. Ты говоришь о Боге.