А вечером, когда тепло хочется – натыкался на эту «ледяную стену».
– Ребята, мы с ним вообще на одной планете? – задыхался Шуйский. – Нет, я не могу разводись, Сёмка, возвращайся на нашу планету. Мы за тебя словечко замолвим в заводском парткоме…
– Я ведь отслужил уже срочную два года назад, – монотонно бубнил Боровой. – Добровольцем в ряды записался, когда началось. А когда уезжал – тридцатого июня, она на перроне как кинулась мне на шею: – не пущу, говорит. Слезами брызжет, ревет благим матом: мол, прости дорогой, ведь ты мне самый близкий человек… От того и орала, издевалась, в грош не ставила.
Люди ворочались, комментируя признание товарища, давали ценные советы на все случаи, хотя ни у кого из них не было жизненного опыта. Шубин насилу уснул. Шаг вперед, два назад – как говорил великий Ленин, проваливался в зыбкую муть, возвращался обратно и только к утру забылся полноценным сном.
Глава седьмая
Осень бралась за дело: насвистывал ветер; резко упала температура; солнце окончательно перестало выглядывать; дожди не стали постоянным атрибутом этой осени, но пару раз в день проливались. Кто же мог предугадать, что вынужденное безделье затянется на два дня. Злость трясла, нервы рвались, несколько раз появлялось желание прорвать кордоны и бежать в лес, но Шубин снова вглядывался в лица своих солдат, склонялся к мысли, что хочет видеть их живыми: во имя чего убить остатки взвода? Разведчики спали всеми днями, боролись с холодом, еда закончилась, воду из фляжек пили крошечными порциями.
На восток шли войска, в ночное время по округе блуждали часовые с фонарями, перекликались. С простудой справились: пили таблетки от кашля и температуры, которых у Глеба в вещмешке было навалом.