В покорителях морей изначально проглядывала какая-то воровская раскрепощенность и пиратская лихость, которая заставляла даже матерых каторжан считаться с ними. На зонах матросы отличались редкой сплоченностью, несвойственной другим заключенным. Всякого, кто носил тельняшку, называли «братком». Уркам памятны были дни, когда матросы вырезали целые бараки блатных за то, что кто-то из люмпенов бесчестил по матушке «сынов революции».
Позже многие из бывших матросов растворились в воровской среде, возглавили бандитские шайки и стали авторитетнейшими уркачами.
– Товарищ Веселовский, с вами еще три бойца войдут, – заглянул в дверь начальник тюрьмы.
– Оставь их при себе, они мне без надобности. Или ты думаешь, что я не способен справиться с одним лишь зеком?
– Нет, товарищ Веселовский, я так не думаю, ни все-таки…
– У меня к тебе есть одна просьба, Марусев! – оборвал его Веселовский.
– Слушаю вас, – начальник тюрьмы всем своим видом изобразил напряженное внимание.
– Запри нас покрепче и никого не впускай, что бы ни случилось.
– Да как же можно? Он же смертник!
– А вот так! Если я говорю, значит, можно, – резко сказал Веселовский.
Тимофей невольно улыбнулся. Этот разговор чем-то напоминал ему разговор авторитетного уркагана с рядовым сявкой. «Худшего уже не будет», – подумал Тимофей. Ему определенно нравился этот начальник в тельняшке и с замашками солидного уркагана.
– Слушаюсь! – наконец-то сдался начальник тюрьмы. – Ежели что, мы здесь!
Дверь со скрипом затворилась за вошедшим.
– Я-то думал, что к богатырю захожу, а ты и ростом-то не особенно вышел. Но вижу, что силой не обижен. Как это ты их всех? – кивнул Веселовский на лежавшие вокруг трупы.
– Не знаю, сам удивляюсь, – честно признался Тимофей. – Просто жить очень хотелось.
– Это очень хорошо, что жить хочется, – одобрительно кивнул Веселовский. – Меня зовут Герман Юрьевич. – Он перешагнул через распластанное тело милиционера и протянул руку.
Помедлив, Тимофей разжал пальцы, и винтовка с лязгом упала на залитый кровью бетонный пол. Тимофей осторожно протянул руку для пожатия.
Ладонь у Веселовского оказалась крепкой, мужицкой, как будто он всю жизнь работал лопатой или топором.
– Так, значит, говоришь, жить хочешь…
– Хочу, – кивнул Тимофей.