Лицо Луки расползлось в довольной улыбке: теперь он напоминал добренького деда, вышедшего во двор, чтобы вволю наглотаться свежего осеннего воздуха.
– Сразу видно, что Бирюк из настоящих паханов, мужика в обиду не даст!
– И то верно, – согласился Петряк. – На мужиках вся зона держится.
Кто лес валит? Мужик! Кто в цехах работает? Опять мужик! Мужиков напрасно обижать нельзя. Если гайки начнут закручивать, так они такой бунт могут поднять, что не только администрации, ворам станет тошно. Вот так-то! А вы молодцы, не спасовали! Мякиш – такая гадина, он отца родного в запомоенные бы запихнул!
Лука счастливо улыбался.
"– Приходилось мне с Мякишем дело иметь! Пес он неблагодарный, – охотно поддержал Петряка Лука. Он почти заглядывал вору в лицо, и если бы Лука предложил облобызать его сапоги, то тот не посмел бы отказаться.
– А ты остряк. Лука!
– На том стоим!
– Я у тебя вот что хочу спросить, сколько лет ты нашей тюрьме-матери отдал?
– Семь ходок за плечами. Где только не чалился. В этом году двадцарик намотаю. Юбилей! Так что приглашаю. – И Лука снова непринужденно расхохотался. И вдруг подумал о том, что окажись в «петушиной стае», то вряд ли сумел бы сейчас смеяться.
– А я не отказываюсь, – серьезно отозвался Петряк. – Срок у тебя для настоящего авторитета весьма приличный. И сам ты еще крепкий. С начальником тюрьмы мы приятельствуем, так вот я ему шепну, чтобы он тебя в нашу хату перевел. На Камчатке жить будешь, старина!
Такого предложения Лука не ожидал, аж дух захватило. Сидеть на Камчатке означало попасть в высший воровской совет тюрьмы, от воли которого зависела не только судьба осужденных, но отчасти и благополучие начальника исправительного учреждения.
Подумав о водке, Лука мечтательно проглотил слюну.
– Вас же пятеро в камере, так это что…, шестым?
– Ты вместо Фили будешь, его возвращают в Тюмень. Следаки на него что-то крупное откопали, скорее всего, срок добавят.
Небо, голубое еще минуту назад, стало беспросветно серым. Заморосил дождь.