– Детский психолог? Мы бы нашли вам тут применение.
Я оглядел классную комнату, насчитав сорок шесть парт в помещении, рассчитанном на двадцать восемь.
– Не знаю, чем бы я тут мог заниматься – помогал связывать их по рукам и ногам?
Очоа рассмеялась, но тут же поняла, что делает, и резко оборвала смех, словно плохое телефонное соединение.
– Нет смысла говорить по Илену, – произнесла она. – Она попала в беду только потому, что связалась с этим… – Она не договорила.
– Я знаю, что Хэндлер был подонком.
– Вы часто этим занимаетесь? Работаете на полицию? – Очоа избегала моего взгляда.
– Нет. Я типа как на заслуженном отдыхе.
Она недоверчиво посмотрела на меня:
– В вашем-то возрасте?
– Хроническое переутомление.
Тут я попал в цель. Очоа чуть сдвинула свою маску, и из-под нее наконец-то проглянуло хоть что-то человеческое.
– Жаль, что мне это не по карману. Заслуженный отдых.
– Прекрасно вас понимаю. От всей этой бюрократии совсем мозгами двинешься. – Я подбросил ей приманку в виде сочувствия – если кого учителя действительно ненавидят всей душой, так это администраторов. Если она и на нее не клюнет, то тогда уж и не знаю, как вызвать у нее понимание.
– Так вы вообще не работаете? – спросила Очоа.
– Инвестирую помаленьку на свой страх и риск. В принципе без дела не сижу.
"Мы еще немного поболтали о причудах системы образования. Она старательно избегала любых упоминаний о чем-либо личном, предпочитая держаться в поле популярной социологии – насколько все прогнило, если родители почти окончательно потеряли эмоциональную и интеллектуальную связь со своими детьми, насколько трудно преподавать, когда многие дети происходят из неполных семей и до такой степени в разладе с действительностью, что едва могут на чем-нибудь сосредоточиться… В ее словах звучали горечь разочарования от общения с администраторами, которые совершенно отошли от реальной жизни и озабочены лишь своими будущими пенсиями, и гнев на то, что учитель младших классов получает меньше какого-нибудь сборщика мусора.
Очоа действительно умела говорить.