Никогда не забывал.
Пока психоактивные химические вещества овладевали его центральной нервной системой, я озирал его с нездоровым завороженным любопытством, отслеживая изменения в его речи и поведении, отмечая постепенное увеличение периодов концентрации внимания, уменьшение числа нон-секвитуров[122] и восстановление взрослых речевых построений. Это было все равно что заглянуть в микроскоп и наблюдать, как примитивный микроорганизм путем деления превращается в нечто значительно более сложное.
Когда таблетки только начинали действовать, Тоул произнес:
– Я уже сделал много… плохих вещей.
Я пропустил это мимо ушей.
Постепенно голова его прояснилась. Он повернулся ко мне – настороженный, но на вид неповрежденный.
– Что это было? Торазин? – спросил я.
– Разновидность. Я со своим медикаментозным лечением давно уже сам управляюсь. Перепробовал чуть ли не все производные фенотиазина.
– Да.
– Для человека моих габаритов двадцать – двадцать пять минут… Достойный показатель, не правда ли? Принимаешь, оно уходит по пищеводу, ждешь, и картинка на кинескопе постепенно обретает четкость. Жизнь опять становится терпимой. Перестает ранить каждая мелочь… Вот даже сейчас я чувствую, как это действует, – словно мутная вода становится прозрачной, как хрусталь.
– Мы разговаривали о грязных играх, в которые извращенцы Маккафри играют с маленькими детьми.
– Я не из этих, – быстро сказал Тоул.
– Знаю. Но вы помогали этим извращенцам надругаться над сотнями детей, уделяли время и деньги Маккафри, подставили Хэндлера, Гутиэрес и Хикла. Вы закормили передозами Мелоди Куинн, чтобы держать ее рот на замке. Почему?
– Теперь все кончено, так ведь? – спросил он с заметным облегчением в голосе.
– Да.