Он был таким заботливым, таким внимательным…
— Нет, не в порядке, Итан.
И разревелась. Энглер осторожно меня обнял и участливо принялся расспрашивать, почему плачу, и я не выдержала. Без утайки рассказала обо всем, что произошло в комнате для допросов и о диком, оскорбительном поведении офицера Троя.
Он слушал, нахмурившись, а когда я закончила, то и вовсе стал темнее тучи.
— Это недопустимо, — Итан сжал кулаки. — Это абсолютно недопустимо для офицера полиции!
На волне откровенности я хотела рассказывать про бабушку, чудо-аппарат, и ту катастрофу, что произошла в нашей жизни, но почему-то замолчала.
На миг показалось, не было ни Коула Тернера, ни нравственников, ни рейда в бордель, ни Александра Брента, который теперь являлся собственником нашего с бабулей жилья, ни Кастора Троя, ни визитки публичного дома, что валялась под моей кроватью.
Все это было лишь страшным сном по сравнению с реальностью, в которой мой любимый, благородный, честный Итан обнимал меня, желая утешить.
По сравнению с тем, что он вдруг нежно коснулся губами моей щеки. Неужели это значит, моя любовь к нему… ответна? Я была бы сейчас такой счастливой…"
"Если бы мне не нужно было выкрасть дело сына Брента из личного сейфа Итана. Бабушка не перенесет, если мы окажемся на улице, она просто этого не перенесет!
А значит — у меня нет другого выбора.
— Я обещаю, что разберусь с этим, Моника, — проговорил Энглер, и в его глазах стояла такая решимость, что, ощущая муки совести, я невольно залюбовалась им. — Кастор Трой не посмеет и пальцем к тебе прикоснуться! Знаешь, такие, как он, не должны работать в полиции. У него дурная слава — вот, что я тебе скажу, Моника. Помнишь громкое дело, когда молодая девушка-офицер застрелилась у себя в кабинете? Третье управление.
— Нет, — я нахмурилась — история звучала попросту пугающе. — Я про такое не слышала — я еще в училище училась и как-то не интересовалась новостями.
— И зря, — Итан сокрушенно покачал головой.