С удивлением Донатас заметил, что они тянутся из его собственного живота. Он хотел закричать то ли от боли, то ли от негодования, но из его открытого рта ничего не вырвалось, кроме приглушенного хрипа. Сейчас он напоминал огромную рыбину, выброшенную на берег, которой не хватало воздуха, и она то закрывала рот, то открывала его, пытаясь жадно заглатывать кислород.
Все это наблюдал Тим Рот. Увиденное настолько поразило его, что он неподвижно застыл, словно парализованный. И пришел в себя только тогда, когда огромная туша верного Донатаса глухо ударилась о землю, а Савелий стоял перед ним и сжимал в руке его все еще бьющееся сердце.
— Это способен сделать только один человек, — с ужасом прошептал Тим Рот, не мигая глядя ему в лицо, — теперь ясно, почему мне показались знакомыми эти глаза! — понимая, что ему тоже грозит смерть, он пытался заговорить Савелия, чтобы добраться до пистолета: — Может быть, договоримся, господин Бешеный? — примирительно сказал он. — Допустим, за миллион баксов?
Савелий смотрел на него исподлобья и ничего не говорил: ему было противно разговаривать с этим подонком, который в жажде славы и денег сгубил столько человеческих жизней.
— Пять миллионов?
Никакой реакции, кроме брезгливого взгляда.
— Десять миллионов? То же самое.
— Двадцать миллионов? — в отчаянии выкрикнул Тим Рот.
Его рука уже добралась до рукояти пистолета, и он даже выхватил его, однако применить по назначению не успел: Савелий, внимательно следивший за ним, быстро вскинул левую руку, а другой, бросив сердце врага ему в лицо, нажал специальную кнопку своих часов.
Тиму Роту повезло, если можно говорить в таких случаях о везении: страшная игла попала в ту часть мозга, которая отвечала за удовольствие.