Тем более что сами они капканов не ставят и пушнину не выделывают. Им, видишь ли, вера работать не позволяет.
— Вот, кстати. А кто тут выделкой занимается? И где? — с интересом спросил разведчик.
— В каждом посёлке есть своя мастерская, где несколько ребят обрабатывают меха вручную. Наша пушнина потому так и ценится, что вся обработка производится только вручную и при помощи естественных, растительных средств. Никакой химии и современных технологий. Каждая шкурка выделывается и разминается руками наших мастеров.
— Это же с ума сойти можно! — ахнул Влад.
— Ты это про что? — не понял Мишель.
— Столько возни с каждой шкуркой, а добывают их сотнями.
— А что делать? Охотники добывают шкурки и сдают их в фактории. Потом всё скупленное привозят мастерам и забирают уже готовые меха. Можно сказать, что скорняки у нас самые богатые жители планеты. Могут брать в факториях всё, что захотят, и заказывать почти любые товары. Естественно, которые не включены в список запрещённых. Но и работа тяжёлая. Настолько, что через десять лет все мастера едва могут сжать пальцы в кулак.
— И от этого ты их тоже лечишь?
— Пришлось срочно изобретать мазь, — кивнул Мишель.
— Ты умудрился справиться с профессиональной болезнью при помощи одной мази?
— Нет, конечно. Мазь просто предохраняет кожу, мышцы и сухожилия, а для суставов есть микстура.
— А почему ты делаешь только микстуры? Разве порошки или таблетки не проще?
— Нет. Для изготовления таблеток требуется специальная установка, а у меня её нет.
— Да уж, эффект от твоей фармакологии потрясающий, — согласился Влад, продолжая переть по снегу, как лось.
— Слушай, умирающий, сбрось скорость. Ты меня уже загнал, — неожиданно взмолился Мишель через пару километров.
— Если бы не дыхалка, я тебя уже на собственном горбу в пещеру бы заносил, — усмехнулся разведчик, покорно сбавляя шаг. — Нас таким фокусам специально учили.
— Не хочу даже спрашивать зачем, — отмахнулся Мишель.
— И всё-таки откуда здесь религиозные фанатики? — не унимался Влад. — А самое главное, чего я никак не могу понять, чем они живут. Ну, невозможно же без конца воровать пищу или одежду.