Официальные бумаги отодвинуты подальше, а перед ним, на обрывке газеты, стоят вскрытая банка тушенки, черный хлеб и грубо порезанная немецким штык-ножом луковица. Сам штык воткнут тут же, в плохо оструганные доски столешницы, и зловеще посверкивает остро заточенным лезвием. В большой алюминиевой кружке дымится крепко заваренный чай.
Латышев понял, что пришел не вовремя, но сдержаться не смог и выпалил все, что накипело на душе.
Усков, не поднимая глаз, выслушал его взволнованный, сбивчивый рассказ. Лицо у комбата было усталым и почему-то виноватым.
– Послушайте меня, Юрий Митрофанович, – произнес он, когда доклад был окончен, так и не отрывая взгляда от нехитрой трапезы. – Я понимаю ваше душевное состояние. Поверьте, мне почти ежедневно приходится выслушивать доклады, подобные вашему. Часто и я не чувствую себя командиром. Действительно, армия разваливается, дисциплина падает, управление подразделениями утрачивается. Говорить об этом тяжело, а видеть и сознавать – просто невыносимо.
В блиндаже наступила тишина, только потрескивали разгорающиеся дрова. Немолодой уже человек с заметной лысиной, наконец, поднял смертельно усталые глаза:"
"– Вы, батенька мой, ступайте в роту и ведите себя так, как будто ничего не произошло. Да-да-да! Я вам скажу больше, постарайтесь найти какой-то контакт с этими чертовыми комиссарами.
– Вы говорите, господин майор, пока. Пока– это сейчас, а когда положение вещей может измениться? И изменится ли вообще? – Латышеву с трудом удавалось сдерживать обуревавшие его эмоции.
Комбат опять задумался. Наконец, он отодвинул от себя еду, глянул значительно из-под густых бровей и предложил:
– Садитесь, Юрий Митрофанович, угощайтесь. Лично я, да и не только я один, а большинство российского офицерства возрождение армии, а с ним и России, связывают с именем генерала Корнилова.
Усков задумался, машинально сплел ладони, хрустнул пальцами.