Солнечный диск из золотого становится алым и катится к линии горизонта, где в дымке тумана проступают очертания Драконьей обители. Внизу под нами гряда необитаемых островков, сплошь утыканных острыми скалами и камнями.
Стоп. Не таких уж необитаемых. Липкий страх ползёт по спине, ладони становятся влажными, а сердце тревожно замирает, когда я вижу движение среди скал.
— Вайет, — шепчу, сомневаясь, что дракон меня слышит.
Во рту пересыхает, меня захлёстывает паника, когда я вижу их. Целую стаю гаргулий, поднимающихся в воздух с протяжным скрежещущим карканьем, которое до сих пор стоит у меня в ушах, ещё со дня моего неудачного побега.
Теперь и Вайет их видит. Сколько их? Пятьдесят? Семьдесят? Как они забрались так далеко? Притаились среди скал и выслеживают добычу?
Но ведь Вайет дракон! Ему нипочём гаргульи! Я сама видела, как играючи с ними расправился Райгон! Правда, в тот раз летучих тварей было меньше, намного меньше, но не это главное!
Тварей много, но у дракона есть огонь! Вот сейчас Вайет каак дыхнёт пламенем, и мы спасены.
— Вайет? — хлопаю дракона по хребту. — Чего ты ждёшь? Сожги их!
Нельзя дать им приблизиться, никак нельзя, иначе…
Ноздри окутывает смрад падали и тухлого мяса. Налитые кровью глаза тварей заставляют сердце в страхе сжиматься. Их острые акульи зубы торчат из кривых безразмерных пастей. Сильнее сжимаю кончиками пальцев твёрдую серебристую чешую дракона.
Острые когти твари рассекают воздух в сантиметре от моей спины.
— Сожги их! — кричу, срывая голос, лупя его отчаянно по хребту, с трудом уклоняясь от пролетающих мимо тварей.
Гаргулья срань! Они всё-таки окружили нас! Окружили! Они везде! Снизу, сверху, сбоку!
Что он делает? Почему не мешает им? О чём с ними можно разговаривать? Если бы здесь был Райгон, они бы даже не поднялись бы в воздух — не успели бы! Они бы их сжёг к гаргульей срани! А Вайет, этот… Ай!
Спину обжигают острые когти.
Усиленно машу руками над головой в тщетной попытке отбиться от острых, как бритва, когтей. Визжу что есть сил, потому что мне очень-очень страшно. И потому что я ничего, совсем ничего не могу сделать. А тот, кто может — почему-то не делает.